— А, прошу! Прошу, Сергей Александрович! — И встал и пошел навстречу, оглядывая с прищуром его загорелое, круто-чайного цвета, но хмурое, опалое, быть может от бессонницы, лицо, загар которого еще больше подчеркивала белая рубашка с неброским серым, под цвет костюма, галстуком. «Что ж, ничего не вижу и не знаю — ни вашего расстройства, ни настроения…» И Бородин с готовностью энергично сжал руку Умнова. — Значит, в Москве? С приездом!

— Первый раз так приезжаю… И вызов, и не вызов.

— Э, не в этом дело! — с видимой веселостью подхватил Бородин, полуобнимая Умнова и увлекая к креслам. — Не в формальности дело, приехал, и все тут.

Усадил в кресло у низенького столика, сел и сам, облокотившись на полированную гладь, склонившись, как бы в доверительности, в сторону Умнова, приветливо взглянул.

— А что, шантарский климат, вижу, на пользу! И загар, и здоровье… Не ошибаюсь?

— Не в здоровье, Виктор Викторович… — насупился Умнов, не принимая шутливого тона Бородина, и напряженный взгляд его под очками строго просверлил замминистра. — Скажите прямо о судьбе «Меркурия». Задерживаются поставки аппаратуры, игра идет какая-то, саботаж…

Выжидая, сознавая, что, выходит, кое-что Умнов уже знает и что сказать неправду — значит тотчас все обнаружить, потому надо обойтись спасительной полуправдой, Бородин, склонив голову, молчал, надеясь выиграть время и давая понять: положение у него сложное, и он в него поставлен именно вопросом Умнова. Наконец, как бы собравшись с духом, Бородин взглянул, лишь чуть повернув голову:

— Есть, Сергей Александрович, увы… — Он вздохнул и тут же взбодренно выпрямился. — Но… вы уж через край! «Игра, саботаж…»

Глядя в его лучившиеся, оживленные глаза и думая — надо все до конца выяснить, Умнов медленно, будто сам с собой, заговорил:

— Как же все происходит? Не пойму… Есть комплекс, мы накопили научно-технический потенциал, «Меркурий» доказал жизненность, научную обоснованность метода, заложенного в нем, и вдруг?.. Объясните!

Бородин спокойно выдержал его взгляд:

— Понимаю, даже разделяю, но… — Он чуть развел руками над гладью стола, повел седой головой неопределенно, и жест его был и убедительным и доверительным — Умнов даже устыдился, подумав, что разговаривал с ним жестко, неуважительно.

— Все же теряюсь, Виктор Викторович: где искать концы? В министерстве, у военных?.. Поведение генерала Бондарина яснее ясного… Он против!

Чувствуя заметно смягчившийся тон Умнова, Бородин покосился уже более откровенно: поверил, выходит?.. Тогда добавить, закрепить.

— Да, против. Но не только он… Есть и другие сторонники — растут, растут! — у проекта «Щит». Так что, как говорится, хотел бы обрадовать, но пока положение таково… Таково!

Потерянный, сникший, не глядя теперь на Бородина, сидел Умнов.

— Что же мне делать? — тихо и раздумчиво проговорил он. — Что делать? — повторил беспокойнее. — КБ, люди, задел аппаратуры на миллионные суммы…

«Ну вот, счастливая возможность!» — екнуло у Бородина, и он веселее усмехнулся:

— Ну, у нас не капитализм, банкротств, слава богу, не бывает, в долговую яму не сажают…

— Но отвечать-то надо перед народом, Виктор Викторович!

— Вам не придется! Вы свое дело сделали.

— Я-то ладно, а вот кто допустил накладки, научно-тематический разброд, кто не обеспечил генеральной научно-технической программы, чтоб накладок не получалось?..

Потемнел разом Бородин, набрякли, чуть сплыли вниз щеки, и, когда заговорил, голос похолодел, чуть вибрировал:

— Замахиваетесь, однако! Научно-технический прогресс хотя и планируется — стремимся к этому, ясно, — но не мне вам объяснять: всего тут не учтешь, так что… — Приглушая голос, даже выдерживая паузу, сказал мягче: — А что делать?.. И «Меркурию» дело найдется. В строю «Щита» — по тем ракетам, которые пройдут заслон. Подчищать, последний лоск наводить — задача высокой чести…

Странной, неожиданной для Бородина оказалась реакция Умнова: его будто кольнули, он покраснел, краснота проступила через загар, злым огнем полыхнули глаза.

— Подчищать?! — еле выдавил. — Подчищать? — громко выдохнул, будто внутри прорвалась мембрана. — Это решено? Уже окончательно? Так понимать?..

Лишь секундная растерянность коснулась Бородина, но он тут же подумал: «Ничего, в конце концов охлаждались и не такие!» И, будто ничего не произошло, с обезоруживающей простотой улыбнулся:

— Э, нервы, Сергей Александрович! Думал, Шантарск укрепляет их…

Умнов поднялся с кресла, что-то резкое, петушиное — нахохленность перед дракой — сквозило во всем его виде.

— Не в нервах суть, а в деле, Виктор Викторович… Вы скажите: сами-то верите в «Щит»?

— Ну знаете… — замялся от неожиданного вопроса Бородин, сразу почувствовал — стало неуютно, не по себе, будто его стянули невидимой кольчугой, внутри родился сухой морозец, и Бородин взглянул строго: — Если хотите — да!

Они смотрели друг на друга молча: Умнов будто впервые видел перед собой Бородина и медленно, как бы в удивлении и напряжении, осмысливал то, что услышал, и это осмысление для него было горьким и трудным; Бородин же — с тем сухим морозцем, крепчавшим в нем, от которого чувства и мысли тоже осязаемо жестчели, смораживались: «Охладишься, постой… К лучшему, что услышал правду. К лучшему!»

Медленно же и в удивлении Умнов подтолкнул очки, голос прозвучал отчужденно:

— Понял вас… У министра Звягинцева такое же мнение?

— Не знаю… Его надо спросить.

Умнов шел по коридору к министру. Теперь, после разговора с Бородиным, ему было яснее ясного, почему Звягинцев не стал подписывать телефонограмму: просто им не до встречи с ним, а может, его присутствие здесь и невыгодно по каким-то неведомым соображениям.

В голове не было ни одной даже завалящей мысли, не то чтобы серьезной, нужной к столь важному разговору, какой предстоял всего через несколько минут. Ему было понятно, откуда такое состояние: ночь провел почти без сна, только в полночь, и то, верно, всего на час, задремал, проснулся и после до утра так и пролежал с открытыми глазами. Наконец, этот разговор с Бородиным, только что состоявшийся и поставивший все на свои места. На свои места…

Тогда, ночью, в бессоннице, мысли его взлетали с вулканической взрывчатостью, теперь же Умнов, хотя и принял решение зайти к Звягинцеву, шел без желания, лишь по одной необходимости, с усталостью в ногах и пустотой в голове; казалось даже, что ночное бдение и ночные взрывчатые мысли — это все было и не было. Теперь жило одно, словно в каждой клетке тела растворившееся ощущение: над «Меркурием» нависла опасность, все рушится, все летит прахом. И уже в коридоре вдруг остро поняв, что Звягинцев ничего другого ему не скажет, не добавит к тому, что открылось там, у Бородина, шел медленно, оттягивая невольно этот миг встречи со Звягинцевым, потому что с каждым приближавшим его шагом к кабинету впереди, в закоулке коридора, сильнее, ощутимее было предчувствие беды, катастрофы. И он совсем замедлил шаги, увидев слева впереди лаком блеснувшую дверь в приемную, медный, отшлифованный шар ручки, но оглянулся, обожженный: еще чего, увидят его растерянность перед министерской дверью! В закоулке никого не оказалось, и он мысленно ругнул себя за слабость.

В просторной приемной министра было человека три, — должно быть, сотрудники, потому что они не сидели на стульях, а стояли посередине, разговаривали оживленно и уверенно, как люди, которым здесь все привычно, доступно; Умнов их не знал, и на его появление они не обратили внимания. На вопрос, у себя ли министр, секретарша ответила утвердительно и примолкла, не зная, то ли сразу доложить, то ли подержать Умнова как обычного посетителя, повела взглядом в сторону сотрудников, точно давая понять, что они тоже ждут. Умнов опередил ее:

— А вы доложите обо мне. — И, не уверенный, что она помнит его фамилию, добавил: — Умнов. Из Шантарска, по вызову…