Взгляд Гладышева скользнул по гофрированному шлангу воздухоподогревателя — он увидел его в разрыве белых клубов.

— Шланг воздухоподогревателя! Вентиль! — крикнул он, совсем не думая, что его услышат, крикнул в радости, в счастливом сознании пришедшего озарения и бросился к дальнему концу стойки. Но, видно, его все же услышали, а возможно, просто догадались: Мостаков начал крутить вентиль. Держа шланг, Гладышев бросился к Гориничеву: глотнуть из шланга воздуха, стиснуть дыхание — и за работу, ключом.

После Гладышева работал Мостаков, потом Гориничев. Поднимались, срывая маски, подставляли лицо под свистящую струю воздуха из шланга и ныряли в белую мглу.

Наконец Мостаков поднялся, резко качнулся, успел бросить: «Все, пошло!» — и тут же перегнулся через железную балюстраду: его забил приступ тошноты.

Скорее сознанием Гладышев уловил: ракета вместе с установкой начала медленно опускаться, — значит, там теперь штурвалом работал Гориничев, инженер-капитан. Гладышев бросился к нему: еще последнее усилие…

…Шатаясь, еле держась на ногах, они явились из белого дыма — черные, пропахшие гарью, — их подхватывали, вели. Спускаясь последним, Гладышев увидел: к установке подъехал тягач, ракету перекатывали на тележку, мелькнула и форменная рубашка генерала Сергеева, фуражка с золотым шнуром над козырьком — он, выходит, командовал там единовластно. На «нулевой отметке» в стороне стояла санитарная машина — Гладышева вели прямо к ней. «В госпиталь», — мелькнуло в голове. И в эту самую минуту над позицией как-то на удивление спокойно и обыденно усиленный динамиками голос объявил:

— Готовность пять минут!

Тягач медленно отвозил дымящуюся ракету с позиции, на подножке тягача возвышалась во весь рост фигура генерала Сергеева. Чуть курилась сиротливо опустевшая установка, а на других установках ракеты медленно поворачивались, тоже медленно, все круче вздымая в небо острые носы…

Гладышев нашел силы улыбнуться темными потрескавшимися губами. «Теперь все в порядке, теперь, кажется, все в порядке…»

Его подсадили в машину, и оттуда, изнутри, приняли заботливые руки; в прохладной, пахнувшей лекарствами машине уже сидели Мостаков, Гориничев, и она сразу же тронулась, выруливая на бетонку и круто набирая скорость.

Здесь, на командном пункте, теперь тоже чувствовалась легкость и праздничность настроения, только что прозвучали доклады о встрече антиракет с целями, да и сам Янов на этом последнем этапе испытания, пообвыкнув, без труда, довольно просто засекал моменты встреч на экране; да, здесь тоже началось вольное движение, хотя пленки записей еще обрабатывались и лишь по ним, по их расшифрованному коду, можно было судить об истинных результатах всего испытания. Но он, Янов, понимал, как и все у пульта управления, что дело сделано, расчеты пленок с неизбежностью подтвердят это, и он сидел с рассеянной улыбкой в кресле, на прежнем месте, в ровном и умеренном тепле, в одной рубашке, сбросив тужурку, повесив ее на невысокую спинку; он теперь легко, с удивительной ясностью постигал многоопытным, отточенным годами сознанием все, что здесь происходило, что произошло, всю напряженность, особенно последних минут. Но над всем этим, как бы в центре нового постижения, было то, в чем он даже боялся сейчас признаться себе, но знал, что это уже в нем, оно явилось, оно и вызывало эту безболезненную, словно невесомую грусть.

Ожидание, которое занимало его, заставляло думать, беспокоиться, давало ему надежду, веру, — в этом была его жизнь, его сила. Что же теперь оставалось у него? Что? И он вновь, теперь уже как-то просто, как бы в бесчувственности, полном равнодушии, вспомнил и о своем рапорте и о своем решении и в той прежней покойности продолжал размышлять: «Выходит, никакой трагедии. Новые времена, и новые люди являются, вот такие, о каких сегодня докладывали, и академики, и герои: Гладышев, Мостаков, Гориничев… Неумолимый, никому не подвластный закон. Его надо принимать, способствовать ему всеми мерами, а не мешать, не становиться на пути. Так, и только так, иных, как говорят дипломаты, альтернатив нет. К сожалению, нет. Нет, все же к счастью, к счастью! Ты смотри не с этих частных, индивидуалистических позиций, гляди шире, дальше, с общечеловеческих, с исторических колоколен — вот так-то! В этом и должна быть твоя новая вера, и твое успокоение, и твоя сила, и твоя жизнь — всему свое время, ты знаешь. Неплохо знаешь. И, значит, будь достоин и своего времени, и своего предназначения. Так, и только так!..»

Поднявшись с кресла, надев тужурку, застегнув ее на все пуговицы, он пошел, улыбаясь, туда, где столпились члены государственной комиссии, увидел там Умнова, Звягинцева, генерала Купрасова, Бондарина, увидел всех; он шел, чтобы поздравить их, пожать им руки, и он знал, что идет с радостью, с душевной легкостью и успокоенностью.

Приезд в Москву для Сергеева оказался на этот раз колготным, беспокойным, хотя все прежние наезды тоже не были простыми, легкими: обычно за день-два начальнику полигона приходилось обегать Москву, успеть побывать в десятках мест, встретиться со многими людьми — из Министерства обороны, других министерств, КБ, НИИ. Встречи все деловые, и времени, как всегда, не хватало, получалось в обрез, и на аэродром к спецрейсу Сергеев подъезжал, что называется, в последнюю секунду.

Теперь поначалу Сергеев думал обернуться дня за два. Прилетев в четверг, уже вечером, он устроился в гостинице ЦДСА на площади Коммуны. Офицер из управления генерала Бондарина, встречавший его, уехал, сказав, что с утра Сергеев может приезжать: пропуска заказаны. Еще в самолете Сергеев составил себе примерный план — примерный, потому что знал: в нем определенно что-то изменится. Да, больше двух дней у него никак не выходило: впереди пятница и суббота, задерживаться на выходной смысла он не видел и в субботу рассчитывал улететь в Шантарск. Тем более что до первомайских праздников оставались считанные дни — предстоящее воскресенье оказывалось последним перед праздником, — значит, забот дома тоже немало: объездить и облетать испытательные площадки, проверить подготовку к торжествам, к гарнизонному параду. Парад впервые должен состояться на площади перед штабом управления. Сергеев радовался, уезжая из Шантарска: строители спешно расчищали площадь, асфальтировали ее, и хотя будущий Дом быта — гостиница с рестораном, кафе, ателье — еще не был закончен, нежило смотрел застекленными глазницами на здание штаба, однако площадь преобразилась, раздалась вширь. Но было еще одно немаловажное обстоятельство, оно вызывало у Сергеева счастливое беспокойное ожидание, тайное нетерпение: в майский вечер в Доме офицеров откроется занавес, самодеятельный театр покажет «Чайку», первую свою премьеру. Лидия Ксаверьевна не только руководитель, она сама сыграет роль Нины Заречной… Волнуется, похудела, кажется, стала совсем маленькой.

В номере гостиницы, приставив к торцу кровати чемоданчик — в нем лежало только крайне необходимое в дороге, — сняв форменное пальто, фуражку, Сергеев присел в жесткое кресло у письменного столика. Лишь минуту-другую сидел расслабленно, ощущая, как спадало после утомительного перелета напряжение в теле, словно из каждой клетки сейчас медленно улетучивался, вытекал самолетный гул.

Сергеев обзвонил сначала тех, кого предстояло официально посетить, договорился о времени встречи — все, как ему казалось, складывалось удачно, не предвещало ни малейших осложнений. Набрал и домашний номер главного конструктора Умнова — с ним тоже следовало увидеться. Домой ему Сергеев позвонил, решив, что скорее всего в КБ его уже нет: время достаточно позднее. В трубке услышал голос, очень похожий на голос Умнова — по тембру, интонации, — Сергеев даже хотел было назваться, но что-то остановило его, пожалуй, какая-то проскользнувшая юношеская ломкость в голосе; она проявилась, когда в трубке произнесли: