- Не знаю, Леонид Борисович. Честно вам говорю: не знаю.

- Но какие-нибудь предположения у вас должны быть?

- Натурально, должны быть. Но их нет, Леонид Борисович. Одни лишь сомнения, кои я, злоупотребив вашим благосклонным вниманием, и высказал. А предложений нет. Как говорится, чем богаты, тем и рады.

- Негусто…

- Уж куда жиже! - поддакнул Борин и, видно вспомнив про телячий паштет, который некогда готовил в ресторане Николаевского вокзала несравненный Деборг, съехидничал: - Как нынешний суп из воблы.

- Вот-вот - ни телятины, ни шампиньонов…

- Уж какие там шампиньоны! - вздохнул он. - Одно воображение…

- …и вобла, - закончил я. - Но вернемся к нашим баранам. Итак, говорите, Красково… Ну хорошо, Красково. Но на что вы рассчитываете?

- Красково не Париж и не Лондон, Леонид Борисович.

- Не смею спорить.

- А раз так, то человеку там затеряться трудно. В дачном поселочке все на виду. Сомнительно, чтобы покойный, пребывая там, никогда не показывался. И на станции его примечали, и в самом поселке. Может, и соседи наведывались. Кто-то с ним беседу вел, а с кем-то он. Приезжал к нему кто - видели, уезжал от него кто - тоже не без внимания оставляли. Тары-бары-растабары… Поимейте в виду, что Прилетаев там с первых чисел января жительствовал…

В логике Борину отказать было нельзя.

- Так что, Леонид Борисович, подышу-ка я несколько дней дачным воздухом.

- Дышите, - согласился я.

В Краскове Борин пробыл недолго. Но дачный воздух пошел на пользу не только ему… Уже к исходу второго дня он привез в Москву узкогрудого и лупоглазого человечка о усиками и пробором, рассекающим его голову на две половинки.

- Прошу любить и жаловать, - весело представил человечка Борин, - бескорыстный покровитель всех красковских бильярдистов, мастер кия, рыцарь мелка и труженик лузы. Местный маркер.

- Гоша, - поклонился мне человечек и даже шаркнул ножкой. - Гоша Чилим. Может, слышали?

- Сожалею, но не привелось.

- Меня в Краскове все знают, - похвастался Гоша.

- Единственный и самый популярный маркер на весь поселок, - подтвердил Борин.

Выяснилось, что наши сведения о покойном были далеко не полны. Оказалось, что Дмитрий Прилетаев был не только удачливым вором, но и умелым бильярдистом, одинаково сильным как в русской пятишаровой, так и в берлинской. Гоша мог засвидетельствовать под присягой, что Степан Андреевич (в поселке Прилетаева знали под этим именем) на его глазах ни разу не киксовал и делал шары такими триплетами, что лучшие красковские бильярдисты и те ахали.

- Гоша видел Степана Андреевича в Москве незадолго до самоубийства, - прервал маркера Борин.

- Да-с, - подтвердил Гоша.

- В чайной Общества трезвости у Николаевского вокзала, если не ошибаюсь?

- Да-с, - снова сказал Гоша. - Чай пили.

- И не один?

- Вдвоем.

- Вот и расскажите нам поподробней о внешности того господина, - ласково попросил Борин.

Человек, которого описал Гоша, был хорошо знаком и мне и Борину…

- А вы, Петр Петрович, были правы, - сказал я, когда показания маркера были запротоколированы.

- В чем?

- В целебности красковского воздуха, разумеется.

- Зато я ошибся в другом, - сказал он. - Похоже на то, что в игре участвуют не одни «маляры»…

О том, что столица переносится в Москву, официально объявлено еще не было. Но в городе уже об этом знали. Знали о предполагаемом приезде народных комиссаров и членов ВЦИК. Знали об эвакуации из Петрограда советских учреждений.

Слухи о переезде Советского правительства стали для буржуазных газет сигналом к началу новой кампании против большевиков, кампании, еще более яростной, чем прежняя.

В «Русских ведомостях» некто, скрывающийся за инициалами Е.М., охарактеризовав для начала большевизм как социализм, поставленный вверх ногами, а ленинизм как идеологию деклассированной солдатчины, повизгивая от бессильной злобы в каждом абзаце, писал: «Жри скорей другого, чтобы он не сожрал тебя, - таков главнейший декрет социалистической революции, единственный не расклеенный на заборах, но всаженный клеймом в обезумевшую душу народа».

С особым удовольствием смаковали «небывало позорные» условия Брестского мира, разногласия между большевиками и левыми эсерами и в среде самих большевиков.

С нетерпением и в то же время с некоторой опаской ждали «всемосковского», а может, и всероссийского, - кто знает? - восстания анархистов.

Тон статей в газете «Анархия» становился с каждым днем развязней. Газета федерации открыто призывала «к третьей социальной революции».

«Народ хорошо помнит недавний лозунг тех же большевиков - «Грабь награбленное!» - демагогировали идеологи с Малой Дмитровки. - Народ не может и не хочет ждать. Для чего, спрашивается, гибли в тюрьмах и на каторге лучшие люди России? Для чего, спрашивается, рабочий класс и трудовое крестьянство осуществляли революцию и проливали свою кровь?! Ручьи экспроприаций должны слиться в многоводную могучую реку, в которой навеки утонет право частной собственности. Не рабочий контроль и не национализация, а немедленная передача фабрик и заводов в собственность и управление рабочим, которые на них трудятся! Не рабоче-крестьянское правительство, стоящее над народом, а свободный от всякого правительства и всякой власти народ!

Не позорный капитулянтский мир с германскими капиталистами, а освободительная война угнетенных всего мира против угнетателей!»

Вновь зашевелились учредиловцы. То на одной, то на другой квартире собирались бывшие офицеры. В Замоскворечье, в Охотном ряду, на Солянке, в трактирах и кухмистерских появились мордастые молодцы из, казалось бы, канувшего в Лету «Союза русского народа». «Союзнички» извлекали из сундуков свои сделанные наподобие церковных хоругвей знамена, значки с крестом, царской короной и Георгием Победоносцем, пьянствовали, грозились, точили ножи…

Готовилась к очередному наступлению против большевиков и церковь. Это чувствовалось по тону статей в «Церковной правде» в «Православном паломнике», в «Церкви и жизни» и «Богословском вестнике».

Соборный совет спешно формировал свои «полки» и «дивизии».

При нем была создана «комиссия о гонениях на православную веру». На собрании представителей приходских советов Москвы было принято решение все приходы города слить в единый «Союз объединенных приходов» во главе с «Союзным советом». Повсюду возникали «братства», которыми руководил «Всероссийский совет приходских общин».

Вышедшая из окопов церковь обладала многочисленной армией, в сотни, а то и в тысячи раз превышающей антибольшевистские силы на юге, западе и Урале.

Рычалов, всегда питавший слабость к арифметике, произвел приблизительный подсчет этого войска.

Держа в руке огрызок карандаша, он говорил:

- По данным 1913 года, в России было свыше 20 тысяч монахов и монахинь, более 70 тысяч послушников и послушниц. Сколько получается?… То-то и оно. Значит, почти 100 тысяч черного духовенства. Верно? Теперь перейдем к белому духовенству. 47 500 церковных приходов. Так? Так. Приходы - это попы, дьяконы, псаломщики, церковные старосты, регенты… Но будем исходить из минимума. Возьмем самый что ни на есть минимум - три человека на приход. Всего три, и то получается 140 тысяч с хвостиком. Теперь чиновники духовного ведомства, законоучители… Этих никак не меньше 20 тысяч… Сколько выходит? 250 тысяч с гаком. Это ядро, гвардия. А ведь еще имеются «братчики», хоругвеносцы, приходские общинники, «союзники», наконец, просто примерные прихожане, которые пойдут туда, куда позовут их иереи… Вот и считай, полутора, а то и двухмиллионная армия, Леонид. Может, и трехмиллионная, ручаться не буду. А их гарнизон в первопрестольной… Ну сколько? Наверное, тысяч 60-80, допускаю, что и 100. Помнишь крестный ход в защиту церкви и «всенародный» молебен на Красной площади? Впечатляющее зрелище! Да, церковь - сила…

И эта сила теперь все чаще и чаще напоминала о себе тревожным набатом, который, подобно ночному пожару, вспыхивал то в одном, то в другом конце большого города, срывая с постелей обывателей и призывая их грудью стать у стен храма; выкриками гремящих железными веригами юродивых, предрекающих гибель, кровь, голод, пришествие антихриста; проповедями с амвонов «сорока сороков» московских церквей…