Собственно, на свинцовый завод он приехал тоже не без тайной, хотя и чисто эфемерной — и он это сознавал — мысли: не удалось увидеть Косачева, так, может, встретится с отцом; и хотя он понимал вместе с тем, что почти наверняка не скажет отцу об извещении, он, словно бы подталкиваемый изнутри неведомой силой, стремился сюда: сам того не ведая, возлагал все же надежду на известный случай, на чудо, которое поможет, вызволит его из создавшегося положения. Когда, въезжая в ворота завода, придержал лошадь, показалось, что сторож в старом ветхом тулупе с поднятым воротником, весь заиндевелый, не узнал, выставил руку в широкой голице, — и верно, поначалу не признал, а после засуетился, закивал головой в высоком овчинном воротнике, будто идолок, прошамкал пустым ртом:

— А ваш-то родитель, Федор Пантелеевич, домой ушедший только… Как есть полторы смены отстоял у тех ватержакетов.

«Ну, вот тебе, начался день! И тут не повезло!» — с секунду сидел в кошеве, точно бы подавленный собственным выводом, но в следующий миг явилось: «А может, наоборот, — к лучшему?» — и тронул ременные вожжи.

Кошеву оставил у низкой прокопченной пристройки — заводской бытовки, привязав лошадь уздечкой к стволу осины. Народу на заводском дворе почти не было видно. Коптили густо две трубы, дым круто сваливался к Свинцовой сопке, развеивался, лишь жиденькие желтоватые хлопья достигали вершины сопки; парил завод — белые свечи вставали в разных местах: не держали напора старенькие трубы; прокопченные крыши цехов, оконные узкие рамы притрушены слоем пыли; справа из ворот плавильного цеха выкатывали вагонетки со шлаком — струился, испаряясь, над ними сизый дымок. И хотя часто, чуть ли не каждый день, Андрей являлся сюда, однако он не мог и за годы избавиться от ощущения, будто завод — его разнообразные сбитые воедино сооружения, постройки не были неподвижными, застывшими — живой организм, в котором все двигалось, дышало, менялось.

Сейчас он подвернул к стенду. Еще не дойдя до осинок, затенявших стенд, увидел «молнию», нарисованную фиолетовыми чернилами, крупно на листе серой бумаги, — теперь бумагу не так-то легко было достать, на партсобраниях для протоколов использовали старые книги; было написано:

«Хлестко! — прочитав «молнию», подумал Андрей. — А вот ответа конкретного нет. Сюда бы — и выполнение плана, и соревнование за звание бригады имени снайпера Безродова».

С секретарем парткома завода он столкнулся у весовой. Андрей хотел пройти в ватержакетный цех, уже очутился под монорельсовой дорогой, по которой в цех рафинации в ковшах-мульдах переправляли расплавленный свинец, и тут услышал шум, а после понял — мульда стояла на стальной ребристой плите весов, а вверху, свесившись из будки крана, крановщица переругивалась с кем-то: ни того, с кем она переругивалась, ни лица женщины Андрей не видел. Из будки вышел секретарь парткома завода Дружинин, в армейском ватнике, с неизменной черной повязкой на левом глазу, продолжал еще говорить:

— Нет, Аким Иваныч, вы уж счетчиком пользуйтесь — зарубки-то, видите, как подводят… Конфликты!

Крановщица наконец подхватила ковш с огненно-желтым расплавленным свинцом, поверху уже покрывшимся сизо-пепельной спекшейся пленкой, покатила на крюке по округло выгнутому коридору.

— Да вот, — поздоровавшись с Макарычевым и хмурясь, сказал Дружинин, — смешной конфликт! Зарубки дед ножом делает — сколько ковшей проходит, а часть зарубок на столе скололась… Теперь вот спор.

— А с Алексеем Безродовым, значит, новая «молния»? — спросил Андрей, кивнув на заводской двор.

— Новая.

— А ход-то ей дали? Что сделали, Иван Нефедович?

— Так только вчера письмо из части пришло. Ответ подготовили, а к обеду цифры на стенде — чего дали и что обязуемся.

— Это хорошо. А как с бригадами? Не заглохло? Такая связь фронта с тылом — просто клад. Не дать погаснуть бы…

— Стараемся! Безродовские бригады выросли — теперь их пять в разных цехах. Не подкачаем, Андрей Федорович! Кстати, Федор Пантелеевич в ночной смене опять дал перевыполнение, но, по-моему, злоупотребляет и временем, и здоровьем, — придется внушить… А может, вы — как сын?

При упоминании об отце Андрей невольно помрачнел, представил его, упрямого, сурового, — кашель рвет его, сбивается ритмика сердца… Что ж, отравление не выводится полностью, постоянно накапливается, усугубляется. «И вот теперь ему еще это испытание — с Костей… Много!»

— Что с вами, Андрей Федорович?.. Или нет? — сощурил в тревоге единственный зрячий глаз Дружинин. — Плохо?

— Нет, нет, ничего! Но… лучше сами, Иван Нефедович, с отцом говорите. Чего уж я-то?

«Чего уж я-то, действительно, встряну? Неизвестно, как из одного положения выйду!» — тоскливо подумал Андрей и в грохоте от вновь проходившей по монорельсу мульды дотронулся до локтя Дружинина, молча приглашая его в проем ватержакетного цеха, где всклубливались огненные всполохи: должно быть, горновые распечатали лётку, из печи хлынул, раскидывая брызги искр, расплавленный свинец.

У директора комбината Кунанбаева выработалось непреложное правило: являясь утром в кабинет, первым делом принять доклад диспетчеров — как прошла ночь, какая выработка в ночных сменах рудников, на обогатительной фабрике, досконально выслушать сводку выплавки свинца на заводе; уяснить, где какие случались заторы, неполадки. У него существовал свой кондуит-вопросник, в который записывалось все до мелочи; он называл этот материал «справочным», подчиненные же окрестили его по-своему: «обвинительный». И когда после доклада диспетчеров директор сразу же начинал летучку по телефону с руководителями предприятий, кондуит срабатывал безотказно: обойти молчанием, замять какой-нибудь деликатный «пустяк» подчиненным, как правило, не удавалось — Кунанбаев выводил на чистую воду, ставил необходимые точки.

И в это утро он успел завершить летучку, подумав, что в общем ночь прошла довольно спокойно, лишь в агломератном цехе случилось отравление, увезли в больницу механика Кожухина. Механик опытный, а, выходит, оплошал. Что ж, ничего не поделаешь, аврал с новой лентой — не каприз, не простое улучшение технологии, а жестокая необходимость: оклемается шахта «Новая» после затопления, начнет в полную силу выдавать руду — тогда затором, тормозом может стать аглофабрика, ее старенькие обжиговые печи, ленты… Вот слесари, механики и не отходят сутками от ленты, о смене никто из них не заикается. Он, Кунанбаев, и распорядился вчера о дополнительном питании: механикам в столовой теперь оставляли ужин — традиционный гуляш со «шрапнелью», по стакану молока…

Завершив летучку — последним был директор свинцового завода Ненашев, — повесив трубку, Кунанбаев минуту сидел, думая о механике Кожухине, невольно припомнив разговор с начальником ОРСа, толстым, одышливым, нездоровым человеком, с каким-то сложным заболеванием щитовидки. Фамилия у него была смешной, не вязавшейся со всем его обликом, — Морошка. Всякое предложение, распоряжение о выделении спецодежды, усилении питания он воспринимал как покушение на лично ему принадлежавшую собственность, будто урезали от него, отрывали физически, и он обливался потом, суетился, вопрошал, заикаясь: «А где?.. Где возьму?.. Морошка! Морошка!.. Не знаю! Не понимаю, как сделать?.. Нет, не-ет!..» Однако в конце концов он все точно исполнял, доставал, казалось, из-под земли необходимое, а главное, Морошка был честен до кристальности, и служба его в эти военные годы справлялась вполне сносно. Морошка и это распоряжение Кунанбаева о механиках аглоцеха воспринял поначалу в штыки, вскипятился: «Где, где возьму? Голову самому в аглопечь — и все тут!» Теперь, улыбнувшись воспоминанию, улыбнувшись добродушно — Кунанбаев уважал Морошку, у которого сын и дочь ушли добровольцами на фронт, — он подумал, что вновь придется вызывать начальника ОРСа: положение в подхозе критическое, вчерашняя его поездка подтвердила все самые худшие предположения. Он уже подумал позвонить Андрею Макарычеву, а после пригласить Морошку, но в этот момент в дверях, переступая порожек, появился сам Макарычев, — появился, будто знал, что именно в эту минуту о нем думал директор. Их отношения складывались открытыми, доверительными, товарищескими, разговаривали они напрямую, без обиняков, не обходилось и без критики, а то случалось — спорили, высекали искры, будто сбивались два кремня.