Время тянулось медленно, долго управлялся возле берез Костя Макарычев, не сразу, видать, там все выходило. Только с одной половиной справился Макарычев, спустил наземь останки, приладил высокую лестницу ко второму стволу; кинув шинель, полез по перекладинам, и Кутушкин на какой-то срок забылся, заглядевшись туда, выключился из присмотра за крыльцом и вдруг услышал за забором возбужденное спорое лопотанье. Дернулся к доске, отводя ее в сторону, и увидел на крыльце немца, здоровяка, с взлохмаченными со сна рыжими волосами, в полурасстегнутом мундире. Он что-то взбудораженно говорил в темный зев дверного проема и взялся за висевший на животе автомат, потянул его…

Еще секундой раньше по кивкам головы Кутушкин догадался, что немец показывал поверх забора, должно быть, на Макарычева, взобравшегося по лестнице, теперь открытого, видного там, на березе, и что этот рыжий немец сейчас даст очередь, уже потянул автомат. Кутушкин, поняв это, вскинул в щель «эсветушку», щелкнул предохранителем, ища сразу все — свое плечо, прорезь планки, шпенек мушки в кольце и белевшую в распахе грудь рыжего немца…

Сухо щелкнул выстрел. Немец в неловком удивлении повел руками от автомата, разворачиваясь всем корпусом, будто намереваясь в следующую секунду шагнуть назад, в проем двери, и осел ватным тюком. Кутушкин увидел, как заметались фигурки в глубине пристройки, взлетели суматошливые переговоры, а оглянувшись назад, отметил — Костя Макарычев скользил вниз. И уже покойно, даже отторженно, как о пустячном, невесть о каком огорчении подумал: «Не вышло, вишь ты, по задумке, но… посмотрим! Вот тока с хозяйкой беды не стряслось бы…»

И тотчас — две автоматные очереди полоснули из глубины дверного проема.

Утро в Беловодье затевалось пасмурным; хмурые облака сбивались за Иртышом, за Змеиной горой, точно бы сходились там в бурую сплошную громаду, отстаивались, чтоб в срок высеять на землю уже не дождь, а первый снежок, — ждали лишь, чтоб земля окончательно подошла, вылудилась, закостенела под заморозками и стылыми низовыми ветрами, какие настырничали, злее срывались из-за «камня». И земля уже подходила — леденела, отзывалась под ногами гулкой твердью. И потому, верно, Джигартанян, за которым заехали Андрей Макарычев, начальник снабжения комбината Белоусов и секретарь комитета комсомола Саша Карнаухов, оказался при полном зимнем параде: в пальто с каракулевым воротником, цигейковой шапке; тщательно выбритый, он источал на холодном ветреном воздухе сладковатый запах цветочного одеколона. Должно быть, и это праздничное одеяние, и приглашение, по случаю которого за ним заехали на «эмке», сразу возвысили директора перевалочной базы в собственных глазах, — он вел себя солидно, с достоинством.

Пустой вагон, в котором было занято лишь одно купе, покачивало; весело поскрипывали рессоры, постукивали перебористо колеса на стыках рельсов, и подвыпившему Джигартаняну в размягчении, ускользающей непрочности в теле наплывало давнее, забытое… В шумном и пестром многоцветье говора, одежд, в одуряющей жаре, к закату сменявшейся благостной прохладой, наползавшей с моря, жил город. На Торговой по вечерам, в световых бликах уличных фонарей, мелькали лихачи, — котиковым лоском отливали кони, цокот подков по булыжной мостовой вплетался в меднозвучья оркестров европейских ресторанов, в жалейное пиликанье зурначей и барабанный грохот чадных духанов, ютившихся в подвалах. Веселилось в приливе эфемерных надежд «фартовое племя» нэпманов, не ведая, что отпущен им, бабочкам-поденкам, всего лишь короткий срок на необоримом и властном повороте новой истории, которая вершилась по всей неоглядной Советской республике. Вершилась она и тут, где он жил тогда, — в Баку. Над «фартовым племенем» нависали грозовые тучи…

В пушку оказалось и рыльце Аветика Джигартаняна: хотя и мелкой рыбешкой он слыл, но «плавал» на черном рынке до поры вольно, и к нему подбирало ключи ОГПУ. Надежный человек вовремя шепнул: «Полундра!» Бросив все, сменив шикарную английскую тройку на блузу и галифе, униформу «совслужащего», сел Аветик в поезд. Годы — ему чудилось, бесконечные — скитался по окраинам Средней Азии, таясь, пугаясь, пока не почуял: все, вроде бы заметены следы, можно расправить плечи, начать «совжизнь», прибиться к берегу, и берег такой отыскался — иртышский. Инициативный, энергичный работник, Аветик Джигартанян достойно бросил якорь в Усть-Меднокаменске — солидный, уважаемый человек.

Чудилось давнее, полузабытое, будто смутный, заспанный сон. На столике перед ним — бутылки коньяку, колбасы, сыр, конфеты, печенье, консервы, богатство невероятное по теперешнему военному времени.

Сидевший напротив Саша Карнаухов, невысокий, с челкой ржаных волос, примятых на левый бок, то и дело подливал с подчеркнутой готовностью золотистый коньяк в рюмку почетного гостя, недоумевая: что это за напиток, отдававший вроде клопами, и как его можно пить — того и гляди вывернет наизнанку.

Начальник снабжения комбината Белоусов, наверное, погодок Джигартаняну; округлое, чуть дряблое лицо его кое-где порезано бритвой, буравчато-острым взглядом окидывает он столик купе, лезет под сиденье, на ощупь, из чемодана, достает закуски, приговаривает:

— Вот коньячок-дурачок, вот закуски-подружки: осетринка в томате, язычок, частик в масле… Так что, Аветик, как бишь тебя?

— Зарзданович, — с трудом разлипал полные губы Джигартанян.

Он пьянел. Смыкая отечные, морщинистые веки, директор перевалочной базы вздремывал. Потом открывал осоловелые глаза, опрокинув очередную долитую рюмку, пошарив в тарелках испачканными в жире и томате пальцами, задремывал снова.

Саша Карнаухов не пил, Белоусов пригубливал, делая вид, что активно поддерживает компанию: чокался, поднимал граненую рюмку, произносил: «Ну, со свиданьицем!»

Отяжелел, огрузнел Джигартанян, все чаще смыкал взбухшие веки, и тогда, словно по волшебству, появилась постель. Недолго колебался Джигартанян — расслабленно повалился на подушку.

Поезд подходил к станции Черемшаница, застучал на стрелках. Выглянув из купе, Белоусов увидел стену вокзала, обернулся к Карнаухову:

— Ну, кажись, спектакль получается… Покарауль, пусть театрал поспит — умаялся!

И ушел, не дожидаясь остановки, на ходу спрыгнул на перрон.

Проснулся Джигартанян под вечер, и в самый первый миг беспокойное недоумение пронзило его: почему он в какой-то узкой, тесной клетке? Разглядел наконец заставленный едой столик, напротив, на полке, приткнувшегося и задремавшего молодого своего спутника. И отлегло: он же ехал в Свинцовогорск! Но почему — вечер и они стоят? А, буксу меняют!.. Ему говорили. И он потянулся грузной фигурой к окну, раздернул шторку.

В тот самый момент, когда за окном возник, быстро нарастая, шум поезда, дверь купе открылась, и на пороге встал тот второй — Белоусов.

— Проснулись, товарищ Джигартанян? С полчасика еще загорать придется… Буксу треклятую заканчивают.

— Театр опаздываем, панимаешь…

— Театр будет!..

Шум за окном купе потек гремящей, грохочущей лентой, и Джигартанян увидел: проносился состав из полупульманов, груженных коксом, — наметанный глаз директора перевалочной базы легко это определил. Ткнув к стеклу ладони, со сна протянул:

— Кокс? Откуда? Целый состав… Труфанов, начальник дорог, сказал: только Джигартанян состав проскочил… Шурум-бурум выходил!

Он не слышал, что Белоусов приглашал его выпить, совал ему граненую рюмку: смутная встревоженность цепко приковала к окну. Взгляд скользнул по катившим полупульманам, загруженным коксом, и вдруг наткнулся на размашистую меловую надпись: «Заслон, Иртышское пароходство». И Джигартанян тараща глаза рванулся из купе к тамбуру:

— Стой! Стой, говорю! Сто-о-ой!..

Его догнали: крепыш Белоусов обнял за плечи, уговаривал, будто разбуянившееся дитя:

— Ну, зачем же так? Зачем? Не надо. Спокойно! Разберемся… Оркестр, встреча, театр… Будет! Все будет чин чином.