С весны до самых этих суховеев, ударивших после сретенья, до тех страшных, прокатившихся над землей гроз — бездождевых, с ослепительными калеными вспышками, голодного лиха никто не предполагал, даже напротив, складывалось к уроду, к хлебу, поскольку зима была снежной, обильной и мягкой.
Недород, голодовка пали как раз на год, когда в Нарымском бурлили страсти: создавали первое товарищество «Партизан». Федора Пантелеевича знали: человек свой от самого малолетства на глазах у всех, и жил в Нарымском, и пастушничал с девяти лет, и на войну ушел отсюда, вернулся сюда же большевиком. В год белоказачьего восстания — в двадцатом, — скрученный малярией, по приказу ячейки прятался на дальней заимке, но разнюхали, схватили его, бросили в тюрьму. Полевой белоказачий суд вершил дела споро и однозначно: расстрел…
В ту ночь, на рассвете, когда обычно, будто по расписанию, белоказаки уводили очередную группу на расстрел, в распадок, за Иртыш, обреченные люди в Усть-Меднокаменской тюрьме перестукивались; затевались в камерах песни: «Вы жертвою пали в борьбе роковой…» Прощались с товарищами, прощались уже и с ним, Федором Пантелеевичем. Было это в четыре утра, и томительнее, страшнее тех минут не испытывал Федор Пантелеевич в жизни ни до, ни после, — состояние закостенелой успокоенности, полной апатии сжало его, сплавило в бесплодный камень.
И вдруг в тот уже последний час снаружи грохнул выстрел и словно бы послужил сигналом — зачастили, забухали винтовочные хлопки, откуда-то донесся в морозном воздухе перекатный многоголосый клич, и за решетчатыми окнами забегали тюремщики — чугунно припечатывались сапоги. Все, казалось, свершилось вмиг: выстрелы откатились куда-то в сторону, пронесся и будто сплетенный в рой перестук копыт — больше эскадрона конницы; загремели железные засовы, и в коридоре зычно раздалось:
— Выходи, товарищи! Свободны!
Вернулся тогда в Нарымское Федор Пантелеевич — два дня Матрена Власьевна обмывала, отчищала его, отпаивала травами, настоями сушеных ягод, маральего корня. Одежку, исподнее белье, в котором пришел, и стирать не стала: отнесла за баню, на откосный берег Нарыма, спалила на костре.
Та многоснежная буранная зима двадцать девятого года нежданно явилась причиной, пусть и косвенной, его решения — перевесила чашу в его тяжелых, бессонных ночных думах, податься или нет из родного Нарымского в чужой, безвестный Свинцовогорск. Хотя не такой уж он и чужой, этот Свинцовогорск: жил там Петр Косачев, — с ним бежали из колчаковского плена. Да еще и давний, теперь забытый корень Матрены Власьевны зачинался оттуда — от ульбинских бергалов, крепостных людей, мастеров рудного дела. В роду Матрены Власьевны жило преданье, будто происходили они от самого Максима Перелыгина, знаменитого бергала, угодившего в эти края «в зачет рекрут», трижды, а кто толковал, пять раз убегавшего за «камень», кому после выжгли тавро каторжанина, заколотили в пудовые, громоздкие колодки, отправили в Нерчинскую каторгу, на свинцовые рудники Горного Зерентуя. Была молва, будто и умер под пытками Максим Перелыгин, лихой и неуемный прапрадед Матрены Власьевны, примкнув и там, в Нерчинской каторге, к неудавшемуся заговору. В детстве Матрена Власьевна слышала, что у каких-то ее родственников даже хранились изжелтившиеся, полуистлевшие бумаги о Максиме Перелыгине, но теперь уже и это забылось, да, верно, сами бумаги тоже исчезли, утратились в крутых, перемолотых событиях революции и гражданской войны.
Да, зима та выдалась снежная; из Нарымского до райцентра, зажатого горными кряжами, было ни много ни мало, а сто тридцать верст. Единственную дорогу забило заносами так, что прорваться туда можно было лишь на лошади, да и то с великим риском. А лошадей в Нарымском в ту пору изъяли до единой: красный обоз в пятьсот саней отправился с хлебом в Семипалатинск — подарок рабочему классу. Сам Федор Пантелеевич вместе с другими партийцами и старался, чтобы до единой лошади собрать в обоз. А эти-то его старания — кто мог предположить — обернулись ему во зло, в обиду, не усмирившуюся и за долгие годы. Как раз в это время в районе проводили «партийную чистку». Товарищи по ячейке, Архип Сапожников да Матвей Перевощиков, проскочили в район еще до заносов, а его, Федора Пантелеевича, оставленного досправить обоз, гулявшие в горах бураны заперли тут, в Нарымском. Пробиться вверх, в горы и думать было нечего, — выискивались смельчаки, да не выходило, возвращались. Архип и Матвей вернулись из района только через две недели, спустились чуть живехонькие. А когда позднее в соседнее село Бурановку приехал уполномоченный района, оттуда и пополз слух, будто его, Федора Пантелеевича, «вычистили» как не явившегося, — значит, мол, уклонившегося…
Знал Федор Пантелеевич «шапошно» того уполномоченного, Ваську Гусева, и, не веря еще слухам — кулацкие языки, верно, несут, — отправился ввечеру, чтоб не глазели сельчане, за четыре километра, в Бурановку. Не сказал он о своей затее даже Матрене Власьевне: допытает Ваську, что к чему, тогда и откроется, допрежь-то нечего смуту вносить, авось еще все обойдется.
Васька Гусев чаевал у родителей за ведерным самоваром, пузато возвышавшимся на клеенкой накрытом столе, и, видно, тотчас понял, зачем пожаловал поздний непрошеный гость, угрюмо вставший у порога.
— Извиняйте!.. Хотел бы на два слова, Василий…
— Пришел, так айда за стол, к самовару! — позвал Гусев, сузив в желтом свете висячей «десятилинейки» зеленые глаза под короткими и редкими соломенными бровями. Но, поняв, что Макарычев не сядет, нехотя поднялся, у двери сдернул с гвоздя собачий малахай, дубленый полушубок, надел — не в рукава, только внакидку: не долгий, поди, будет разговор.
В сенцах, чуя перегаристое дыхание хозяина, Федор Пантелеевич спросил отчужденно:
— Ты скажи… говорят вот… Правда это?
И показалось — прошел час целый в давящем молчанье, пока услышал в ответ:
— Чистка, знаешь: не явился — выбыл! И баста…
— Но… ведь обоз гоношил, после — завалы… — проговорил Федор Пантелеевич, будто со стороны слыша себя: уши заложило, в ноги что-то отлилось, и они мелко, в слабости, подрагивали.
В следующую секунду понял: надо уходить, больше не о чем толковать. И пошел, нетвердо ступая по скрипевшим доскам сенец.
«Не явился — выбыл! Вычистили! И не спросили… И баста!» — накатывалось, пекло, будто к голове, к затылочной части, прикладывалось добела раскаленное железо. И он, словно желая избавиться от боли, накатов этой чудовищной, замкнувшейся теперь как бы на простых словах мысли, назад, от Бурановки до Нарымского, те четыре километра, оступаясь в глубокой санной колее, пробитой в снежных наметах, отмахал, не заметив как. Взбрехивали редкие собаки, загнанные под амбарные углы крепчавшим к полночи морозом; в редких же за высокими палисадниками избах желтели окна, вчуже, будто отраженным лунным светом.
В избу сразу не пошел — постоял у крыльца: отходил, выравнивая дыхание. На вопрос Матрены Власьевны, не вздувшей света, спросившей больше для порядку — чё поздно? — ответил коротко:
— Надо было…
Уже перед рассветом Матрена Власьевна, будто толкнули ее проснулась и обмерла: Федор Пантелеевич плакал, беззвучно, вздрагивая, глотая слезы. Ринулась, прижалась, как бы укрывая от удара, исторгла, будто свою собственную боль:
— Федя! Федор! Да чё ж такое, батюшки-светы?!
Потекли дни ожидания. То в мрачных наплывах, запиравших горло, приходило: все — и жизни, и смыслу ее конец; то прорезался лучик надежды: авось случилась ошибка, авось все не так, — оттаивал, жил, работал до самозабвения.
Но ошибки не случилось: на неделе пришла депеша и как обухом по голове — и те слухи, и те напрямки сказанные слова Васьки Гусева, районного уполномоченного, подтвердились…
На крещенье пали лютые морозы. Люди лишь по крайней нужде появлялись на улице; сказывали, будто видели, как шлепались с лёта на дорогу воробьи — серенькие их комочки и вправду находили на санных, будто отполированных, накатях. По ночам, ближе к рассветной поре, лопался лед на Нарыме — ни дать ни взять пушки-полевушки били вразнобой перед конной атакой. Иных мужиков, еще не забывших за недолгими годами и гражданскую, и кулацкие восстания, мигом подбрасывало на слежало-парной перине: «Ужли опять?» Сторожко прислушивались к буханью Нарыма, а старухи, шепча молитвы, поминая пресвятую богоматерь и всех угодников, истово крестились, шевеля морщинистыми губами.