Раньше Федору Пантелеевичу — пока шел на смену от домика до проходной свинцового завода — думалось свободнее, проще, потому что все в его жизни за эти годы, с переездом из Нарымского сюда, в Свинцовогорск, утряслось и перемололось. Покойнее, как всего-навсего лишь о давней хвори, вспоминалось теперь и то крушение: мимолетно, точно отголосок чего-то минувшего, забытого, ворохнется под сердцем и сразу угаснет. И Федор Пантелеевич, будто о безвозвратно канувшем, рассуждал успокоенно: «Знать, чему быть, Федор, того не миновать. Да и то верно, что не в формальности дело, быть или не быть партийцем, с билетом в кармане аль без него, — важней по духу да по вере себя блюсти. Вот-вот, по духу да по вере! А то ведь всякое получалось-выходило…»
И память высекла сердито тот громкий суд над Васькой Гусевым, который проходил в Нарымском: враг народа — злоупотребления, подрыв государственной экономики… Васька Гусев, любивший при случае козырнуть партийностью, подчеркнуть свою непорочность, не выдержал, выходит, когда его двинули в заведующие конторой «Торгсина», — прибирал к рукам золотые «безделицы», как признался на суде, катался что твой сыр в масле. И ведь слово-то какое — злоупотребление! Употреблять во зло. Со злым умыслом… Чудно! И как ни крути, ни поворачивай — жулик, враг первостатейный.
И, думая так, Федор Пантелеевич прикидывал умом — где сейчас тот Васька Гусев, какую долю ему выкинуло? «Да, не в билете, вишь ли, резон — в человеке!» Он это повторял с ощущением своей глубокой правоты: все пока в его «линии», в его жизни правильно, комар носа не подточит, а где сам сплошал, свильнул, значит, сам себе — и ответчик, и судья.
В пути, пока шел вдоль Филипповки, летом — мелевшей, журчавшей приглушенно, весной — бурливой, кипящей водоворотами, выносящей пудовые камни, осенью — взбухавшей от дождей, заметенной снежным саваном, — открывалось по зримым, возможно ему одному понятным, приметам все, что за эти годы менялось в Свинцовогорске на его глазах, особенно тут, в заводской части. Приходили окрашенные и грустью, и радостью мысли, и он, будто сквозь легкую дымку, представлял и зеленый двухэтажный домик — контору, в которой когда-то правил немец Лессинг, управляющий концессионера — англичанина Уркарта, дореволюционного хозяина рудников, и острокрышие коттеджи, построенные по английскому проекту для специалистов, — не дома, а скворечни, аккуратные, игрушечные, выставленные напоказ на взлобке горушки, — люди их немедля окрестили «аэропланами». Помнил он пожар на обогатительной фабрике — горел агломератный цех, приткнувшийся к подножью скалистого взгорья: пылали деревянные, до пороха высохшие перекрытия, стреляли ленты транспортеров.
Федор Пантелеевич, переехав из Нарымского, перевезя семью, как раз и попал в водоворот. Не хотели мириться и сдаваться англичанин Уркарт и его подручные, надеялись поиграть в кошки-мышки с Советской властью, — авось русское народное добро, как и прежде, будет утекать за кордон, пополнять золотые запасы в сейфах английских банкиров. А когда поняли, что надежды их тщетны, что по-иному хочет распорядиться Советская власть этим добром — в пользу народа, на благо новой свободной России — и не пойдет на восстановление концессий, Уркарт с приспешниками решились на грязное, подлое дело.
Федор Пантелеевич, как и его товарищи, переживал в ту пору удивительный подъем: и днем и ночью они строили новую обогатительную фабрику — прежняя сгорела почти дотла, восстанавливали затопленные шахты, в перерывах митинговали — кляли буржуев, поносили мировой капитал, призывали ударным трудом «забить осиновый кол в прожорливые глотки Чемберлена, Даладье, Уркарта»… Многие наизусть знали и записку Ленина:
«Прочитав договор Красина с Уркартом, я высказываюсь против его утверждения. Обещая нам доходы через два или три года, Уркарт с нас берет деньги сейчас. Это недопустимо совершенно. Михайлов, предкомиссии, специально ездивший изучать на месте концессию Уркарта, доказал, что в разрушениях виноваты не мы, а иностранцы. И мы же будем платить!! Облегчение мы будто бы получим через x (икс) лет, а платить сами начинаем тотчас!
Предлагаю отвергнуть эту концессию.
Это кабала и грабеж…»
Гудели на собраниях, будто кедровник, встревоженный студеным верховиком, повторяли ленинские слова, дополняли их своими — смачными, забористыми, нередко непечатными.
Газету «Степная правда», приходившую на третьи, а то и на четвертые сутки, зачитывали до дыр, передавали из рук в руки. Она чуть ли не в каждом номере помещала материалы под рубрикой «К восстановлению Свинцовогорска» со злыми, едкими карикатурами. Потешались, видя, как на рисунке рабочий закрывал дверь перед тучной, будто бочонок, фигурой напролом лезшего буржуя: «Куда, Уркарт, лезешь? Без тебя обойдемся и пустим в ход Свинцовогорск!» В рабочем признавали то одного, то другого своего товарища, хотя рисунки были отвлеченными, — затевали спор:
— Мотри, мотри, да ить Мокей Ознобишин — вылитый!
— Како Мокей? Митяй Ченопрахов — и тока! Во — нос, уши что те грузди…
— Да ить Митяй ваш против того Уркарту — кишка тонка!.. Вот бы Самохвалов Лександр… Кулак-от — пуд два чистых!
— Го-го! Ха-ха!.. Скажешь!
— Чё, не любо — не слушай!
Да, легко и о многом думалось, вспоминалось раньше Федору Пантелеевичу, пока он шел от своего домика на Ванявке к свинцовому заводу. Теплело в душе, когда перед глазами возникала невысокая, коренастая, ровно бы кованая, фигура Садыка Тулекпаева, — в день своего приезда в Свинцовогорск он и познакомился с ним в конторе стройки.
Тогда кое-как, на попутных, добрался Федор Пантелеевич до Усть-Меднокаменска, а оттуда поздно, на ночь глядя, поехал в Свинцовогорск, в игрушечных деревянных вагончиках узкоколейки, забитых переселенцами с узлами и детьми. Ночь перемог в кирпичном вокзальчике, крошечном и душном. Переселенцы сбились на полу, перемешались: взрослые, измученные, грязные, небритые, спали стоя, дети — постарше, укутанные в тряпье, располагались на узлах; малые, особенно грудные, вели себя беспокойно, кричали надсадно, и матери, измаянные дорогой, бессонницей, через силу баюкали их, бессловесно, на одной ноте, гундосливо тянули: «Ны-ы-ы-ы… Ны-ы-ы-ы-ы…»
Прижатый у двери к вытертой стене, Федор Пантелеевич вздремывал коротко, детские крики будили его, просыпаясь, ежился от неприятного ощущения — левый бок от двери нахолаживало, правый под простым хлопчатым пиджаком высеивался испариной. Выходил из реденько освещенного вокзальчика наружу — покурить. К утру в темноте нечетко громоздились какие-то постройки; было тихо, даже собаки не взбрехивали, и Федор Пантелеевич от неуютности ладил на ощупь цигарку, закуривал и вскорости ровно бы согревался, успокаивался. Приходили мысли о дне — как-то все будет, примут ли, где станет работать? И каким он стал, Свинцовогорск? Был он здесь давно, наезжал накоротке к Петру Косачеву, по зиме, еще до белоказацкого восстания, теперь же к Петру не пошел: много воды утекло с тех пор, да и гордыня будто арканом держала, — мол, шмякнула жизнь известным местом об землю — и нате, заявился! Нет, вот пристроится, гляди, ладом, тогда уж и придет, и все объяснит.
С рассветом, взяв из-под ног свой мешок, Федор Пантелеевич вышел из душного помещения, нашел скамейку и уже в облегчении, несмотря на сумбурную бессонную ночь, устроился на влажной от росы плахе, достал из мешка узелок с едой — остаток сваренного мяса, помятые яйца, краюху зачерствелого хлеба, всухомятку поел, покурил: было еще слишком рано, чтоб отправиться по делу, и он затягивал завтрак, после курил врастяжку, не спеша.
Светало быстро, но солнце долго не показывалось из-за островерхих гор, — видно, ему надо было преодолеть немалое расстояние по поднебесью, чтоб заглянуть сюда, на дно вытянутого ковша, по которому и раскидался Свинцовогорск, раскидался вроде бы несуразно, густыми высыпками. Лишь после Федор Пантелеевич понял, что в этом была своя причинность и свой толк: дома жались к речушкам, уличные изгибины повторяли замысловатые, норовистые повороты речек. Над россыпью домишек возвышались кое-где черные заводские трубы, будто стволы обуглившихся великанов-кедрачей, дымились черно, гарь висела в воздухе недвижимо, не рассасываясь, как натек.