После многих и долгих сидений в укоме надумали: по волостям разъедутся партийцы. Главное — разъяснять, чтобы каждая социальная группа сама решала — по своим интересам, без влияния других групп. И выиграли: тотчас выявилось, что у бедняков и середняков претензий, оказывается, не было, — выходит, до этого срабатывало чувство солидарности, коллективизма: «Как все, обчеством, миром…» И повезли бедняки да середняки хлеб на волостные приемные пункты; не выдержали и кулаки: одним противиться нет резону.

И все же, все же… Деревня Окосиха, самая южная в уезде, ухоженная, богатая, распласталась на всхолмиях просторно, и что покосы, что пашня — глазу не только бывалому, но и мало смыслящему в деревенских статях нетрудно оценить: благодать, да и только. Явился уездный уполномоченный, собирал, как и в иных деревнях, мужиков по группам, беседовал, увещевал, вызывал на откровенность, — мужики угрюмо отмалчивались, прятали настороженные взгляды. Вернулся уполномоченный ни с чем: хлеб окосихинцы не повезли. Поехал председатель исполкома Кузьма Дятлов, старый партиец, оратор, острый на шутку, выдумку, — дьяволу самому, казалось, не устоять — расшевелит и растормошит. Ан опять вышла осечка: Кузьма Дятлов тоже вернулся пустым, хотя и раскачал мужиков, развязали языки — похихикивали, реплики отмачивали, а разошлись — Дятлов ждал-пождал — ни одной подводы, ни одного мешка.

— Так как же это, товарищи, получается? — спросил Куропавин, собрав в укоме актив. — Что делать с Окосихой? С саботажем? Как справиться?

Сквозь вздохи, ерзанье на лавках посыпалось:

— А не знаем!

— Ума не приложить!

— Хоть тресни, выходит…

Куропавин решил «потрафить», но и высказал правду, как думал:

— Собрались тут самые опытные — и по партийному стажу, и по возрасту. У кого же еще учиться, совета спрашивать? По уезду слух идет: окосихинские мужики продналог не сдают — и хоть бы хны! Сами понимаете, чем такое пахнет.

Кузьма Дятлов, прерывая затянувшееся молчание, обронил глухо:

— Ты секретарь, вот и покажи, как с ними, контрой.

— Ладно, ежели расписываетесь… Идет!

…Две подводы въехали, втянулись в ровную улицу Окосихи, на подводах — Куропавин, пять милиционеров; въехали за полдень, в пустынности деревенской — лишь пестрые куры отогревались в земляных лунках на проезжей части, да на травяных взлобках равнодушно дремали гусиные выводки. «Как все у тебя, секретарь, получится?»

Остановились подводы возле дома волостного Совета. А спустя час собрался сход; пришли мужики гуртом, кучно, будто загодя знали — будут собирать, но уверенные, степенные, и Куропавин, оглядывая их кряжистые, прочные фигуры в рубахах, сапогах, лица — заветренные и загорелые, чаще — бородатые, читал за безразличием во взглядах: «Чово ты с нами сделаешь? Ни-чо-во-о…»

Перед крыльцом волостного Совета, прямо на траве — стол, на нем списки сельчан, за столом — он, Куропавин.

— Ну, здравствуйте, мужики! — И, выслушав всего два-три разноголосых, ленивых ответа, сказал: — Речей я произносить не буду, у вас тут уже были с речами, рассказывали, что в городах люди, рабочие, дети без хлеба, а вы продналог не сдаете… Так что прошу выстраиваться!

— Как? Човой-то выстраиваться? — прорезалось несколько удивленных голосов.

— А так, по очереди! У меня список, с каждым будет разговор.

Пригласив от крыльца двух милиционеров, сказал, чтоб стали по бокам стола, остальным, трем, — чтоб помогли выстроиться очереди, а после чтоб и остались в хвосте. Зазмеилась, изгибаясь и выстраиваясь, живая лента — с говором, недовольным кряхтеньем. Куропавин ждал, словно бы не замечая недовольства, не реагируя на ропот, — делал вид, что ничего этого не было. Поднял список, взглянул — против семерых стояли его птички, с этих причиталось больше всего продналога: кулачье, закоперщики.

— Аксенов, Кузодоев, Шаров… — Вычитал всех, сказал: — Подойдите к столу.

Подошли толпясь — бородатые, хмурые.

— Везете хлеб? — Куропавин оглядывал каждого — молчат, ни малейшего движения. — Значит, не везете? Становитесь вправо. Товарищ милиционер, отведите их в арестантскую.

Арестантская — простой амбар во дворе волостного Совета. Притихла толпа, провожая взглядами понурую кучку мужиков, лениво шагавших по жухлой траве к калитке сбоку волостного дома.

— А теперь подходите по очереди! Вот вы! — кивнул Куропавин переднему мужику в картузе, с распахнутым косым воротом рубашки, поверх которой безрукавка; борода — сивая, сбита набок, нечесана. — Фамилия? Сколько причитается?

— Да, кажись, пудов пятнадцать… А фамилия Тетюшев.

— Восемнадцать, — уточнил Куропавин, заглянув в список. — Везете? — Чешет мужик короткопалой рукой затылок. — Значит, вправо!

Подходит следующий, тянет сразу:

— Скостить бы…

— Становитесь вправо!

— Да уж была не была… Везу!

Дальше пошло легче: в списке Куропавин ставил одни крестики. С конца очереди милиционеры сообщили — все согласны. Куропавин отложил список.

— Что ж, мужики, — сказал он, — три дня сроку, все эти дни буду здесь, в Окосихе, не уеду, чтоб без обману. Договорились?

И хлеб в три дня сдали. А в день отъезда полил дождь, развезло, померкла, потемнела деревня, лесное золото зачерни-лось, и настрой у Куропавина был смутный, растревоженный: вроде вот победа, да не совсем. Шел за повозкой, а позади, под присмотром милиционеров, — восемь мужиков, месят грязь проселка, давят сапогами. Давил и он: пусть видят — не на повозке, а как все, пешком идет. Но какое это утешение? Что с ними станешь делать? Судить? Эх, все же не сумел, не переломил кулачье… Как ни говори, нехитрое это дело — ведешь, ровно арестантов, чин чином, с милицией. А они — герои, мученики, не классовое презрение к ним вызвал, а сострадание, всей деревней высыпали провожать. Эх, не то, Михаил Куропавин! Не то.

Лез в голову разговор, какой состоялся перед тем, как выступить из деревни. «Харчей-то бы взять?» «А зачем?» — «Кормить-то станут ай нет?» — «Накормят». — «По-тюремному?» — «Пирогов, поди, не будет».

Тянулись по осклизлому, бесконечному проселку около часу, — мокрые, хлюпали, увязали в липкой, глинистой грязи. Худые сапоги Куропавина давно уже раскисли, ощерились зевами, при каждом шаге правая нога чавкала, жвыкала, выстреливая струйкой жижи, левую — сдавило клещами. Теряя терпение, прихрамывая, он собрался все же присесть на телегу, переобуться, как вдруг его окликнули сзади. По голосу Куропавин признал сухопарого и опрятного старика Аксенова — лицо, обрамленное седой бородой, было породистым и красивым, и голос — не грубый, бархатистый: пел Аксенов в церковном хоре. А по размеру землицы, по хозяйской силе значился он среди окосихинских кулаков в первых.

— Молодой человек! — повторил он, чуть усилив голос, думая, возможно, что его поначалу не услышали. — Останови!

Куропавин обернулся, пересиливая боль в ноге, ждал.

— Везем, молодой человек… Хлеб везем.

— Давно бы так. Все как один везете?

— Все.

— Что ж, поворачиваем назад.

Глядел Аксенов щуристо — влажнели в красноватой оторочке век глаза, качнул красивой, беленой головой:

— Выходит, из молодых, да ранний… Перешиб, будто слежку, мужиков.

Показалось ему, Михаилу Куропавину: возьмись музыка, взорвись «барыней» — не удержался, пошел бы в пляс.

Что ж, всякое случалось: бедовое, жестокое, а порой — потешное. Когда память, стронутая с опоры, набрав инерцию, раскрутила маховик в прошлое, Куропавину припомнился и тот случай, за который после, при встречах, секретари других укомов не давали ему проходу.

Газеты в то лето пестрели сообщениями о трагических событиях в Поволжье. Об этом же вещало и радио: в тесном коридорчике укома хрипел, сипел, взрываясь треском разрядов, старенький приемник — в Поволжье невиданный голод. Смерть косила нещадно — вымирали целые деревни. Фритьоф Нансен, прославленный полярный исследователь, ездил по миру — призывал помочь голодающим России. Бедствие было столь велико, что И тут, во Владимирской губернии, тоже голодной, недородливой, надо было выколачивать хлеб для Поволжья. А выходило плохо — жались мужики, сами, мол, по миру пойдем, самим смерть в глаза смотрит. И опять ломали головы в укоме — что и как придумать. И от того, что придумал тогда Куропавин, его самого поначалу оторопь взяла. А после решил: семь бед — один ответ!