— Я ведь сама повернула лошадь сюда, к избушке…

В его сильных, сдавивших руках вся она задрожала в призывной и вместе расслабленной трепетности, и Андрей Макарычев с перенапряженной, отзывавшейся гулкими ударами кровью притянул ее к себе, коснулся губами ее упругих, почудилось — огненных губ.

Бараки стояли в два ряда, ровно, будто по линейке, выстроенные давно, — старые, облезлые. Где была эта «обитель», в какой местности, Костя не представлял, хотя по тому, что принимались меры светомаскировки, — окна с вечера завешивались смолисто-вонючим рубероидом, — да по тому, что ночами над бараками в морозном воздухе плыл нудно-тягучий гул немецких самолетов, от которого Костя в сполошности подхватывался, можно было судить — фронт недалеко, не за горами-долами.

Не склонный от природы к философским поискам и обобщениям, принимавший жизнь, открывавшиеся ему ее светлые и мрачные грани просто, без особых мудрствований, Костя не раз становился свидетелем, как вспыхивали, занимались, будто сухой хворост, споры в бараке — о судьбе войны, о их собственной доле, происходящем с ними теперь, — и в той своей простоте, неспособности размышлять и думать о глубинных процессах, сокрытых пружинах и подоплеках, не знал зачастую, какую принять сторону. Впрочем, все они, очутившись вне нормальной, привычной обстановки, где были полезны, нужны, умелы, сейчас выброшенные внезапно, словно седоки из седла, уже не могли свободно и непредубежденно ориентироваться, думать о происшедшем, и одни находили их нынешнее положение мерой справедливой, необходимой, — есть враги, предатели, — и выходило: надо проверять, чистить и обезвреживать. Иные вскакивали с соломенного ложа, горячились: «Ты покажи, покажи, кто тут враг, предатель?! То-то, другие, значит… Умен!» — «Ну, кто — разберутся, без вины виноватить не станут!» — «Поживем — увидим: лес рубят — щепки летят, тоже знаем». — «А ты немецких диверсантов, переодетых в нашу форму, видел? Нет? Я сталкивался!.. И вот он, и вон тот тоже их видел… Так-то!» — «И пятой колонны, получается, нет, и предатели перевелись, — благодать, и только! Доверяй и проверяй, — известно!»

Нет, он, Костя Макарычев, мог выкинуть коленце, отчаянно рискнуть по-пустому, по дурости, из-за вспыхнувшего и разгоревшегося вздорного спора — как тогда, когда, отвязав трос лебедки и скатившись в вагонетке, влетел с наклонной эстакады в подсобный цех свинцового завода, сбив опоры и опрокинувшись с вагонеткой, чудом оставшись живым. Прибежавший из ватержакетного Федор Пантелеевич — лица нет, точно на морозе отбеленное полотно, — в гневе схватил сына при всех за шиворот, влепил страшную, до звона и помрачения в голове, затрещину, выхрипнул: «Дурачина царя небесного!» Да, он мог выкинуть коленце, мог, но… кто-то же делал такое в тридцать восьмом в их Свинцовогорске — обвалы, погибель людей? Или само по себе?.. Не-ет, не само по себе, — без причины, известное дело, и баран не чихнет, курица не закудахчет. Враги, «недобитки» орудуют — иначе он, Костя, не думал, — это как гнус, столб его только что толокся вот рядом, а взмахни голицей — мошкара смешалась, рассеялась, ан глядь — столб чуть поодаль, опять толчется, перекипает…

Но были в бараке и такие, кто, лежа на соломе, покидая свое место лишь на малый срок, по нужде, в споры не встревали и, казалось, в неотступной и безысходной думе невидимо сгорали, таяли. Неподалеку от Кости очутился командир, поджарый, рослый капитан; он лежал, постелив в изголовье шинель, был при полной форме, точно бы в сосредоточенности и внутренней готовности каждую секунду ждал команды — исполнить нечто значительное, важное. Однако форма его лишь с натяжкой могла быть принята за таковую: носок левого хромового сапога обмотан тонкой проволокой, как заметил Костя, аккуратно — подошву, должно, отсекло осколком; снаряжение с двумя портупеями, с пустой кобурой стягивало через плечи и в талии гимнастерку, прорванную в двух местах — на груди и на подоле, однако тщательно зашитую; левая штанина бриджей выше колена мелко, просяно иссечена — тоже, должно быть, осколками, просечины заштопаны, белел и подворотничок, правда, застиранный, с рыжиной, а вот знаки различия — по шпале в каждой петлице, рядом со «стрелковыми» эмблемами — рубиново горели в барачной нерассасывающейся затеми.

Не ведал Костя, мельком иногда, в какой-то сумности взглядывая на молчаливого, будто немого, безъязыкого капитана, — тот, казалось, не замечал, что происходило вокруг, не обращал внимания на возгоравшиеся споры и схлестки, — нет, не ведал, что станет невольно причастным к страшной разгадке капитана. Да и не был капитан безъязыким: Костя слышал, как он ответил сумрачно, с металлической перекаленной сипотой, когда кто-то спросил его, кажется, о пистолете:

— Перешел линию — ну и такие вот, — он неопределенно кивнул, — заставили сдать. Ничего — отдадут! — В горле его внезапно заклокотало, показалось, он сейчас задохнется, и он умолк.

С горьким осадком, с царапающей необъяснимой болью, — Косте ведь казалось, что с ним произошла просто нелепая, досадная неувязка, — он вспомнил в этот момент, как его самого приняли за линией фронта, на своей стороне. Остановил его оклик часового охранения, и Костя, захлебываясь, в окатившей радостной волне, зачастил, сглатывая эту волну:

— Свой! Свой! Я — Макарычев. Костя Макарычев! Боец. Выхожу к вам, к своим. Паря, друг, свой я!

Его из охранения проводили в полупустынные, притрушенные снегом ночные окопы, правда ухоженные и добротные — с ячейками и козырьками, стандартными поворотами, — это он успел понять, покопав их до надрыва пупка за три года действительной службы, — и боец, сказав — ждать его у дощатой двери в землянку, ушел докладывать. В жидкой рассветной зорьке вышел командир в белом полушубке, от которого разом будто и посветлело в закутке окопа, сказал:

— В штаб полка придется…

— Зачем в штаб? — отозвался Костя, еще не сознавая до конца, о чем идет речь, но чутьем угадывая, что мытарствам его не конец, просительно сказал: — Винтовку, товарищ командир, дайте — воевать стану! У меня злость к тому фрицу…

— Не могу — приказ! Разное бывает… Проверят — по справедливости решат. Препроводите, красноармеец Зыкун.

И, однако, собственная судьба представлялась Косте ныне проще, понадежней: он среди своих, на своей стороне, все кошмары, вся маета, бесплодное, порой животное, на волоске, бытие — позади, а впереди — чё тут, все ясно, все как на ладони, — расскажет по порядку, и его вернут в часть, дадут оружие, и опять он, Костя Макарычев, боец Красной Армии, «активный штык», как любил говорить комроты Шиварев. А в том, что его отправят сразу в часть, что дадут оружие, — вона и капитан-сосед, вишь, тоже уверен: вернут пистолет — и баста! — Костя не сомневался нисколечко. А проверять надо — значит, надо. Впрочем, он не исключал — и такая мысль возникала, чертиком выставлялась: а случись, не найдется ему винтовки, скажут — добудь в бою взамен своей утраченной «самозарядной Токарева», и он врукопашную пойдет, отнимет! Не бог весть какая фрицы сила (теперь-то знает!), и та сила на бергальскую силу не выдюжит, кишка тонка.

Его вызвали на другой день — вызвали не одного, целую группу по алфавиту, и Костя, выходя из барака, по какому-то необъяснимому толчку оглянулся туда, где привычно лежал капитан, отметив, что его не было там, что на соломе осталась овальная удлиненная ложбинка-вмятина, ее еще не успели взбить, — значит, капитан исчез совсем недавно, — Костя на миг ощутил тягуче сосущую боль и беспокойство, однако спасительно возникло: «Ну чё, пошел человек по надобности, а может, тоже вызвали, — не беда…»

В коридоре с чередой одинаковых дверей по обе стороны группку быстро рассортировали, негромко, пофамильно выкликая и отправляя за двери, — правили рослые красноармейцы в начищенных сапогах, с револьверами в кожаных кобурах с витыми шнурами. В быстроте происшедшего Костя не заметил, что оказался последним, не обратил внимания, думая лишь о том, что ждало его за одной из этих дверей, как возникло небольшое замешательство, и двое бойцов подступили к третьему у столика с телефоном, в привычной негромкости обменивались репликами: «Аржанов кончил?» — «С капитаном, что ль?» — «Будто…»