— Я вижу Иисуса! — прошептал Василий. — Да, я вижу его. Все произошло именно так, как говорила Девора.

И в это мгновение Василию показалось, что глаза Иисуса посмотрели на него и Христос улыбнулся. Прекрасные глаза, широко расставленные под высоким лбом, они смотрели на него с любовью и пониманием.

Василий опустил голову. «Нет, я не смею смотреть на него!» — подумал он. Еще никогда он не чувствовал себя таким смиренным. Осознание своих грехов, своей слабости пришло к нему разом, затопив душу. Какое он имел право… присутствовать на этом святом собрании?

Василий обхватил голову руками и стоял, согнувшись. Ответ сам пришел к нему. Он должен был смотреть на эту сцену, он должен хорошо запомнить Его, он должен все хорошо запомнить! Ведь ему предстояло закончить работу над чашей. Он не имеег права терять ни секунды. Тогда он открыл глаза и стал изучать лицо Иисуса. Мастер одержал над ним верх, и взгляд его был внимательным и цепким.

Нос Иисуса был прямым, недлинным и без горбинок, его тонкие очертания делали эту часть лица Христа очень красивой. В глазах, на лбу и подбородке читались воля и энергия.

«Я должен прямо сейчас начать работу, — подумал Василий взволнованно. — Немедленно!»

И только тогда он понял, что, наверное, заснул, потому что никак не мог заставить себя сделать какое-либо движение. Он понимал, что это необходимо, что он должен встать, взять инструменты, пока Его лицо еще было перед ним, но никак не мог этого сделать. Словно был окутан путами. Они не пускали его, а он был не в силах от них освободиться. Он застонал, пытаясь взять себя в руки. Потом почувствовал, что держит в правой руке что-то тяжелое. И тогда он ударил этим предметом себя по ноге. Резкая боль пронзила его тело, и сон будто нехотя отступил.

Он по-прежнему сидел на стуле. Широко открытые глаза молодого человека не мигая глядели в ночь. Окно было по-прежнему прямо перед ним, но стояла такая темень, что он различал лишь его контуры.

Тело Василия дрожало от волнения. По лбу струился пот. Нетвердой рукой он вытер лицо.

— Иисус, Господь! — прошептал он. — Ты оказал огромную честь Своему слуге. Я видел Твои глаза, Твою улыбку. Так дай же и силу моим пальцам, чтобы они смогли запечатлеть Твой образ на века. Дай им запечатлеть все то, что я видел. Ведь и другие люди должны увидеть Тебя.

Вся его усталость пропала. Он чувствовал себя полным сил и желания прямо сейчас взяться за работу. Лампа давно погасла, и он стал судорожно зажигать ее вновь. Наконец пламя слабо затрепетало в темноте. Да, этого света было явно недостаточно для работы, но что делать, он должен был обойтись тем, что было.

Какое счастье, что в этот трагический вечер он не изменил своим привычкам и взял с собой мешочек с инструментами. И не забыл о нем во время поспешного бегства. Глина была мягкой: хоть сейчас принимайся за работу. Василий разложил перед собой инструменты. Пальцы юноши дрожали от нетерпения и от еще не пережитого волнения.

Он работал с таким остервенением, что напрочь позабыл о времени. Плохое освещение затрудняло работу и раздражало мастера, но он не смел зажечь вторую лампу. Когда слабый рассвет проник бледными лучами сквозь шторы окон, Василий встал и слегка раздвинул их. Он хорошо помнил предостережения хозяина дома.

Василий чувствовал, что если у него не получится с первого раза, то никогда после ему не удастся улучшить творение. Эта мысль не покидала его ни на минуту. Она с верб ила у него в мозгу и пришпоривала его. И он работал, работал до тех пор, пока яркость солнечных лучей и жара не дали ему понять, что день уже в самом разгаре.

Тогда он посмотрел на то, что сделал, и сказал:

— Это все, что в моих силах.

Лицо, которое он видел ночью, теперь покоилось у него на ладони. Многого недоставало: не было того ощущения таинственности, не было яркого света, которым светились Его глаза. Но Василий прекрасно отдавал себе отчет в том, что у него пусть очень ловкие, но все же человеческие пальцы. Человек не смог бы сделать большего.

Он повернулся к окну, встал и раздвинул еще немного занавески. И тогда он снова почувствовал резкую боль в ноге. Он посмотрел: вся коленка была покрыта запекшейся кровью. Кровь была и под столом, где он работал. Рядом с инструментами лежал окровавленный нож. Наверное, тогда, ночью, не помня себя, он схватил его и ударил по ноге.

В полдень Иосиф принес юноше поесть. Прошло еще немного времени, и Василий услышал четыре удара и дверь. Он открыл. За ней стоял Элишам. Ювелир выглядел еще более величественно и гораздо спокойнее, чем вечером. Он сел за стол рядом с Василием. Молодой человек как раз закончил завтрак и теперь пил вино, заедая его фигами. Он спокойно ожидал новостей.

— Кажется, волнение во дворце поутихло, — сообщил Элишам. — Было проведено предварительное расследование, но никаких следов заговора обнаружили. Нерон понемногу успокаивается. Никто не явился подтвердить обвинения этой ужасной женщины. Кое-какие слухи по поводу Селеха все же достигли ушей императора, но тут на защиту главного повара встала императрица. Она заявила: «Мы вынуждены жить в этом ужасном здании, полном сквозняков, грязи и отвратительных запахов. Наша жизнь тут больше чем пытка. И единственный, кто делает нашу жизнь сносной, — наш повар. И что же? Ты хочешь лишить нас его услуг по одному слепому подозрению?» Петроний, который больше других знает цену Селеху, поддержал Поппею. Они вдвоем проявили такую стойкость, что император после долгих воплей и криков о том, что все оставили его, в то время как заговорщики точат свои кинжалы по темным углам, наконец сдался и не стал трогать повара.

Василий с облегчением вздохнул.

— Какую радостную новость ты мне принес! — воскликнул он. — Меня не покидала мысль, что я скомпрометировал всех, кто имел мужество помочь мне.

— Такое впечатление, что никто не заметил, как ты покинул зал. Все смотрели на Нерона, а когда он закончил истерику, тебя уже не было. — Ювелир протянул Василию блюдо с фазаньей колбасой, политой ароматным соусом. — Селеха даже не допрашивали. Чего не скажешь о Дарии. Но он держался молодцом. Сказал, что ничего не знает, не видел и дал клятву, что не является христианином. Кажется, Нерон начинает уже раскаиваться в своем поступке. «Мне будет недоставать моего маленького гения, — сказал он. — Я самый несчастный из людей! Я вынужден жертвовать друзьями ради государства!» Если он будет продолжать в том же духе, то я думаю ты вполне сможешь вернуться и снова добиться его расположения. Правда, он переменчив, как пантера, которой вонзилась в лапу заноза. Так что, прежде чем решиться на подобный шаг, я советую тебе дождаться более надежных доказательств его благосклонности.

— Но я собираюсь покинуть Рим как можно быстрее, — заявил Василий. — Я никогда не испытывал желания жить при дворе. А теперь больше чем когда-либо.

— Хорошо сказано, — согласился ювелир. Затем он с сожалением вздохнул. — Вот ты говоришь, что у тебя нет никакого желания жить при дворе. А вот меня тошнит от жизни, которую я вынужден вести здесь, в Риме. И мне кажется, что все евреи диаспоры такого же мнения. Они никак не привыкнут жить вдали от Храма. Конечно, нет ничего странного в том, что дети Израиля расселяются по всему миру. Им мало этого клочка земли между Иорданом и морем. И вот мы уходим в чужие города, мы становимся богатыми и влиятельными, но наше сердце тоскует, и мы несчастны. Я делаю то, что делают остальные. Окружаю себя роскошью. Мои двери отделаны черепашьими панцирями, а ручки сделаны га серебра, я ем га золотой посуды. Но сколько раз я повторяю себе, что был бы в тысячу раз счастливее, если бы жил в бедности в каком-нибудь темном домишке в Иерусалиме. А с другой стороны, если я вернусь, то тут же начну жалеть о том, что потерял здесь. Ведь тут я могу делать работу, которая очень ценится, и дело не только в деньгах. Мне не хочется потереть свою известность и уважение. Другими словами, два разных духа раздирают меня на части. Один тянет направо, другой — налево. Нет, я никогда не стану счастливым. — Он замолчал и какое-то время сидел, погруженный в свои не веселые мысли. Но вот он встряхнулся и заговорил совсем о другом: — Сегодня вечером у меня дома будет собрание… Придет Петр. Мы договорились еще давно, до твоего появления. И теперь уже поздно что-либо менять. Мне очень неловко, что здесь будет столько людей. Ведь ты по-прежнему в опасности. К тому же нам необходимо обсудить вызов Симона Волшебника. Медлить больше нельзя.