— Негодяй! Шпион проклятый! — шипел он. — Если ты еще хоть раз попытаешься проникнуть в дом, я отдам тебя в руки людям, которые хорошо знают, что делать с такими субъектами, как ты. Ты хорошо меня понял?

Но незнакомец лишь нагло рассмеялся ему в лицо.

— Я обязательно вернусь, и ты еще дорого заплатишь за эти пощечины, — ответил он.

С этими словами он побежал к стене и, несмотря на то, что она была довольно высокой, словно кошка, вскарабкался по ней и спрыгнул с другой стороны.

— Я вернусь так же легко, как сейчас ушел, — донесся его голос с той стороны стены.

Василий не был в курсе этого происшествия, так кал был полностью поглощен делом о своем наследстве. Как только работа над чашей была закончена, он тут же нашел себе человека, который слыл хорошим юристом и имел репутацию очень знающего и ловкого чиновника. Этот чиновник был евреем по имени Иоезер, жившим в Антиохии. Василий рассказал ему всю свою историю и не забыл про свои приключения при дворе Нерона. Закончил он свое повествование вопросом.

— Как ты считаешь, могу ли я рассчитывать на повторное слушание моего дела? Если поднимется шум, то он может привлечь внимание чиновников из дворца. А они тут же сообщат обо мне императору. Стоит ли рисковать?

Иоезер долго размышлял.

— Пойми одно: Рим далеко. До столицы империи доходит лишь слабое эхо того, что случается у нас. К тому же они мало интересуются нашими делами. Я больше чем уверен, что документы и отчеты, которые будут высланы из Антиохии, останутся навечно похороненными в море чиновничьих бумаг в Капитолии. Никто и не будет даже читать их, не то что обсуждать. Вдобавок к этому, ты — римский гражданин и ты не нарушил никакого закона, объявив себя христианином. Да и еще: сведения о заговоре в императорском дворце так и не подтвердились. Так что и с этой стороны тебе нечего опасаться. Мне кажется, ты вполне можешь попытаться добиться повторного слушания своего дела.

Если бы Василий знал о том, что Нерон еще не забыл о нем, он действовал бы более осторожно. А пока, после не-долгих размышлений, он в конце концов заявил.

— Мне кажется, стоит рискнуть ради того, чтобы доказать, что Линий не имел права продавать меня как раба. Чтобы вернуть наследство отца. Послушай, Иоезер, ты возьмешься за это дело? Поможешь мне?

Неделю спустя адвокат Василия пришел очень довольный собой и объявил молодому человеку:

— Мы добились повторного слушания. И оно произойдет не далее как через восемь дней. Мою задачу упростило то обстоятельство, что судьи, которые решили твою судьбы в первый раз, давно отозваны в Рим. Они так лихо брали взятки, что даже в Риме схватились за голову…

Иоезер тут же принялся собирать своих свидетелей. Он уже подготовился заранее, со всеми переговорил, и теперь нужно было сообщить им о слушаниях. Большинство свидетелей были купцы и торговцы, которые в свое время хорошо знали Игнатия и были многим обязаны ему. И самое главное, они помнили об этом и сохранили свою благодарность.

Он также сходил в центральный квартал города к представителям римской власти. Вернулся он оттуда довольно быстро. Лицо Иоезера светилось радостью.

— Они получили копию заявления Христофора, — заявил он. — И они согласились передать этот документ в суд, на слушание твоего дела. Я навел кое-какие справки… О судье… Говорят, этот человек превыше всего ставит служение закону. Еще ни от одного человека он не принял и драхмы. Мы можем рассчитывать на непредвзятый подход к нашему делу. Так что это слушание будет в корне отличаться от того, когда тебя лишили всех прав.

— А как отреагировал Линий?

— Никак. Его пассивность удивляет и настораживает меня. Видно, что он не предпринимает никаких шагов, чтобы защититься. Но почему? Наверное, потому что у него нет ни средств, ни возможностей. В городе только и говорят о неприятностях, которые преследуют его. Он ввязался в какие-то темные дела и много потерял на них. К тому же затонули два его корабля. Один из них шел груженый товаром с востока, другой — с юга. Сейчас очень благоприятный для нас момент. Лучшего никогда не будет…

Накануне дня, на который было назначено слушание, Василий вошел в комнату, где была выставлена чаша. Люди все приходили и приходили. Была очередь Луки стоять на страже. Он находился у самых дверей и, завидев Василия устало улыбнулся.

— Завтра вечером мы вернем чашу старейшинам церкви. Для меня это будет большим облегчением. Я успокоюсь, когда она окажется в их руках. — Он помолчал немного и тихо добавил: — Через два дня я уезжаю в Кесарию.

Василий почувствовал, как сжалось его сердце.

— Уже! Что же с нами будет без тебя?

— Я получил еще одно послание от Павла. Он настаивает на том, чтобы его отправили в Рим. — Лука оторвал взгляд от чаши и посмотрел на Василия. Глаза старика были серьезны и печальны. — Никто из нас уже не вернется оттуда. Я чувствую… Мы все стары, и час наш близок.

— Но ты нужен нам! Здесь! — запротестовал Василий. — Ты будешь полезнее тут, чем там. Ты же прекрасно знаешь, что там творится. Зачем тебе ехать в Рим? Вы не в силах ничего изменить, почему вы туда стремитесь?

— Павел нуждается во мне, — просто ответил Лука. — Он болен и одинок. Мое место рядом с ним.

В комнате находилась женщина. Она стояла прямо напротив чаши и смотрела на нее. Вдруг она разразилась пронзительными стонами и рыданиями. Она била себя в грудь руками и так кричала, что Луке и Василию пришлось взять ее под руки и увести.

— Бедная женщина! Она думает об ужасной смерти, которую принял наш Спаситель, — сказал Лука. — И все же, сын мой, эти слезы не что иное как проявление эгоизма. Это себя мы оплакиваем. Себя… Иисус не раз плакал, это правда. Но причиной его слез была жалость, огромная жалость к нам. Я никогда не видел слез на лице Павла. Его львиное сердце хорошо знает, что это слабость — оплакивать тех, кто перешел в лучший мир.

Я говорю тебе обо всем этом, сын мой, потому что скоро настутвтг время нашего прощания. Мне будет очень не хватать тебя. А по твоим глазам я вижу, что разлука делает тебя тоже несчастным. Но нужно держать себя в руках. У тебя прекрасная жена, скоро у вас появятся дети, ты будешь вести полнокровную и полезную жизнь. Но только не забывай того незнакомца, который пришел однажды на Оружейную улицу… Однажды ночью, когда надежды почти оставили тебя. Каждый раз, когда я вспоминаю, как ты принял меня за ангела Мафусаила, я улыбаюсь. Это воспоминание будет одним из цветков в моем венке, когда я перейду в вечность. Если, конечно, можно назвать венком тонкую повязку… — Он наклонился к Василию и положил ему руку на плечо. — И никаких слез при расставании. Только улыбки… и никаких слез, хотя мы оба прекрасно знаем, что расстаемся навсегда.

Как только Василий вошел в здание суда, он тут же ощутил злобную враждебность, которой веяло от Линия. Узурпатор был окружен свидетелями и какими-то чиновниками. Он сидел развалившись на низкой скамье. Расставив в стороны толстые ноги, выпятив жирный живот, он по-прежнему был отвратителен. Даже еще более отвратителен, чем раньше. Он угрожающе смотрел в сторону Василия и что-то нашептывал людям, находившимся подле него.

— Он очень злой сегодня, — заметил Иоезер. Выглядел адвокат очень уверенно. Он еще раз посмотрел на Линия и сказал: — Всех благ тебе, дорогой! Я знаю точно, что он не смог подкупить Брута, вон того судью… А вон главный судья, Орест Фламиний. Он очень молод и прямолинеен. Я еще никогда не встречал людей с таким тяжелым характером. Поэтому нам надо быть чрезвычайно осторожными, чтобы не настроить его против себя. Но я думаю, что очень скоро они с Линием столкнутся. Линий есть Линий.

Василий посмотрел на главного судью. Противоречивые чувства охватили юношу. Орест Фламиний был действительно очень молод, слишком молод, чтобы занимать такой ответственный пост. Он был лыс и вдобавок к этому еще и подслеповат. Василий ясно видел, как он щурит глаза, морщит нос и лоб, пытаясь прочесть лежавшие перед ним документы. Наверное, решил Василий, он действительно неподкупен и беспристрастен. Но вместе с тем и своенравен. Тяжело иметь дело с такими людьми.