Да, успех Симона был удивительным. Даже сам он не сразу пришел в себя. Его буквально распирало от гордости и тщеславия.

Однажды утром Елена сидела в одной из рабочих комнат на первом этаже. Она была поглощена чтением каких то документов и вдруг вздрогнула от неожиданного прикосновения. Кто-то фамильярно положил руку ей на плечо. Покраснев от злости, она резко повернулась и увидела перед собой Ибдаша, самого проворного из трех служащих Кокбека.

— Никогда больше не делай этого, — сказала она, оттолкнув молодого человека. — Никогда! Ты понял меня? Никогда!

Ибдаш смотрел на нее горящими глазами. Он значительно повысился в чине с тех пор как Симон, решив, что такой проныра непременно пригодится ему, взял его с собой и сделал управляющим. Содержать в порядке такой дом было нелегким делом. Особенно после той славы, которую завоевал в Риме Симон. Поэтому Ибдаш ходил по коридорам надутый, как индюк. Он ощущал себя очень важной персоной.

— Ты мне много чего обещала, красавица. Не то что коснуться плеча… — сказал он.

Девушка посмотрела на него с холодным безразличием.

— Ты забыл, кто тут хозяин, — сказала она. — Помни, я никогда тебе ничего не позволяла.

— Моя красавица лжет, — проговорил Ибдаш. Голос его был хриплым, а длинный и тонкий нос дрожал от возбуждения. — Но если я пойду к Симону, то вовсе не для того, чтобы рассказать ему о том, что произошло между нами. Скорее, я расскажу ему о неком сенаторе. О записках, которые он присылал. О цветах и конфетах и многих других, более ценных подарках.

Елена презрительно рассмеялась.

— Ну что ж, Длинные Уши, можешь считать, что ты получил мое разрешение. Иди и повтори хозяину все то, что ты мне только что рассказал о сенаторе. Думаю, ты не удивишь его. Все это он знает и без тебя.

— А может, и не о сенаторе… — задумчиво проговорил Ибдаш. Теперь глаза его горели злобой. — Я мог бы поведать ему о другом человеке. Не богатом и совсем неизвестном… Например об одном офицере из преторианской гвардии.

Елена с прилежанием маленькой девочки продолжала листать документы. Но, услышав об офицере, замерла.

— А вот сейчас ты врешь, Длинные Уши!

— Нет, — бросил Ибдаш. Тон его теперь стал грубым. — Я следил за тобой. Я прятался за статуями у Форума и прекрасно видел, как он вышел тебе навстречу. Мало того: я шел за ним до самых казарм и теперь знаю его имя. Я расспросил рабов, и они порассказали мне много интересного. Вот так-то! Как видишь, я могу сочинить красивую историю об одной даме, которая утверждает, что я никогда не касался ее плеча. — Неожиданно его голос сломался и в нем появились просящие ноты. — Ты — все для меня. Я готов отдать тебе все, жизнь…

Но тут девушка разозлилась.

— Ты лгун и клеветник! Ты самый настоящий самаритянин! Если ты еще хоть раз посмеешь говорить со мной таким тоном или же скажешь кому-нибудь хоть слово об этом, то и глазом моргнуть не успеешь, как снова окажешься под градом камней в доме у Кокбека.

Она собрала в охапку все документы и, не удостоив молодого человека даже взглядом, вышла из комнаты.

Пока она поднималась по лестнице в свои покои, со двора доносились визг пилы и стук топоров. Недавно Симон Волшебник специально нанял плотников. Они строили по его чертежам какую-то странную машину. С ее помощью Симон собирался нанести христианам окончательное поражение.

Какой-то незнакомец в мятой тоге поднял жирную руку и поприветствовал Елену. Затем развязно крикнул ей вслед: «Дрозды вьют гнезда в шапке философа». Эти слова должны были по всей видимости означать, что он принадлежит к братству римских магов и волшебников. Правда, ему не повезло: Симон определил его в ассистенты. Во время выступлений великого волшебника в Риме он должен был оставаться невидимым и лишь в нужное время ему предписывалось выкрикивать замысловатые заклинания или шептать что-то таинственное в акустические трубы.

Не обратив на крикуна никакого внимания, Елена быстро поднялась к себе в комнату. Первым же делом она поспешила ополоснуть пылающие щеки благоухающей водой из маленького фонтанчика. Она еще была погружена в невеселые мысли, когда на пороге появилась рабыня.

— К тебе посетитель, хозяйка, — сказала девушка. В этом странном доме рабы были вышколены безукоризненно. Поэтому, даже не дожидаясь вопросов, она поспешила пояснить: — Молодой, красивый… Думало — грек. Одет просто, но ткань одежды дорогая. Думаю, кошелек его худ, как и он сам. Со стороны видно, что он чувствует себя не в своей тарелке.

— Ты сказала мне все, кроме его имени.

— Я уверена, что он не назвал своего настоящего имени. Он только сказал, что видел тебя в Иерусалиме и что зовут его Александр.

Елена быстро вытерла лицо.

— Проведи его в ту маленькую комнату на первом этаже. Ты знаешь, о чем я говорю. Не предлагай ему ни вина, ни каких-либо других напитков. Скажи ему, что я не могу прийти прямо сейчас, только… — ее черные брови нахмурились. — Только не давай ему уйти.

С тех пор как слава окутала Симона своим бархатным плащом, его жизнь приобрела лихорадочный характер. Это очень странным образом сказалось на психике Волшебника. Большую часть времени он находился в прострации, обдумывая какие-то новые умопомрачительные планы. Самое главное, что он никому не рассказывал о них. Он совсем махнул рукой на дом, предоставив Елене вести все дела. Его совершенно не интересовало то, что происходит в нем: ни работы, ни перестановки. На Елену разом свалилась куча забот. В довершение всего Симон стал пить. И это только усложняло девушке задачу по ведению хозяйства.

Она нашла его на террасе. Он лежал на кровати в своей широченной желтой тунике, на которой яркими красными буквами было вышито его имя: СИМОН ВОЛШЕБНИК. В руках он держал чашу с вином и глупо смеялся. Подойдя к нему, Елена резким движением вырвала чашу из рук хозяина.

— Сядь и послушай, что я хочу сказать тебе! — крикнула она. — Что может быть бесполезнее на свете, чем птица со сломанным крылом? Ну так я скажу тебе, император болванов! Это волшебник, у которого дрожат руки.

Но Симон уже достаточно нагрузился вином, чтобы оставить упрек без ответа.

— Сильна ли моя рука или нет, какое это имеет значение? Сила заключена в моем разуме. А он не дает осечек.

— Да ты уже пьян, — сказала она неприязненно. — Но у меня нет времени заниматься тобой. Ладно, ничего не изменится, если ты подождешь немного. А сейчас попробуй вспомнить, готов ли эликсир той богатой вдовушки, которая приходила вчера вечером.

— А, да! Та толстая вдова из провинции. Да, ее любовный эликсир готов. Но вот только я не понимаю, чем он может помочь этой отвратительной, дряблой креветке.

Елена ничего не ответила, она уже исчезла на лестнице. Ее нисколько не интересовали разглагольствования пьяного Волшебника.

— Моя крошка сегодня в плохом настроении! — громко сказал Симон.

Он встал с кровати и неровной, шатающейся походкой подошел к парапету балкона. Облокотившись на него, он долго смотрел на просторные храмы, поднимавшиеся по склону Паладиума. Затем принялся бормотать.

— Двадцать тысяч, пятьдесят тысяч, сто тысяч! Их глаза широко открыты, они начинают верить в меня. Пройдет еще немного времени, и у меня будет больше последователей, чем у Иисуса. Но, что касается меня, я не так добросердечен. Как Нерон на меня смотрел! Я видел, как он был заворожен и даже испуган. Он захотел тут же поговорить со мной. И мне было нелегко отвечать ему. Мне очень не хотелось раскрывать перед ним всю суть. Он верит, что я обладаю волшебной силой. Может быть, пройдет время, и он напишет обо мне поэму! Кто знает?

Он выпрямился и окинул окрестности победным взором. Затем его взгляд остановился на вершине Паладиума. Словно в немом приветствии Симон поднял руки.

— О Цицерон, если бы ты был сейчас жив и стоял там на балконе, — закричал он. — Мы, два великих человека могли бы обмениться приветствиями. Да, сейчас самый великий из волшебников приветствует тебя, самого великого из ораторов. Пусть вот уже более ста лет ты гниешь в своей могиле, я все равно приветствую тебя!