— В теперешние времена на почту не очень-то приходится полагаться, — сказал священник и неуверенно добавил: — Мистер Харгрейв говорил мне о вашем скором приезде, и я подумал, что, может быть, вы лично привезли мне ответ.

Американцы приблизились к ним почти вплотную, разговаривая между собой почтительным шепотом.

Они остановились возле одной особенно безобразной усыпальницы и стали ее разглядывать. Вспышка — и они двинулись дальше.

— Когда было отослано письмо? — спросил Хоуэл.

— Вероятно, уже недели две прошло.

— Вполне возможно, сэр Чарльз еще не успел ознакомиться с ним, — сказал Хоуэл. — Последнюю неделю перед моим отъездом он пролежал в постели с гриппом.

— Значит, мне следует набраться терпения и ждать ответа. Жаль. Дело, о котором я писал, крайне срочное, а я ничего не могу предпринять.

Хоуэл привык в своих оценках людей доверяться первому впечатлению. Этот человек ему определенно нравился. Он захотел помочь отцу Альберто.

— Вы можете рассказать содержание вашего письма, если оно не конфиденциальное? Я собираюсь завтра писать сэру Чарльзу.

— Я думаю, нам лучше пройти в мой кабинет, — предложил отец Альберто. — Даже в соборах у стен есть уши.

Они прошли длинным туннелеобразным коридором, который вел к жилым помещениям; неаккуратность священника распространялась, как заразная болезнь, на все, что его окружало, — по пустой комнате были беспорядочно разбросаны книги, пол замусорен бумагами. Отец Альберто смахнул с двух стульев кипы одежды, и они присели.

— Я писал сэру Чарльзу, что люди этой страны являются жертвами ужасающей несправедливости и мировая общественность должна услышать, что у нас творится. Я просил сэра Чарльза помочь мне поведать миру о тех бесчинствах, что творятся в Колумбии.

Хоуэл терпеливо слушал его, готовый выразить сочувствие; он знал, что ничем не сможет помочь. Ситуация была ему хорошо знакома. Организация проводила работу в беднейших странах, где у власти стояли слабые или развращенные коррупцией правительства, и объяснить людям, что деятельность «Благотворения» ограничена узкими рамками, было не всегда просто.

Отец Альберто стал описывать ужасы латиноамериканского фашизма. Хоуэл перебил его:

— Весьма сожалею, но мы ничем не можем помочь. Наша организация занимается только благотворительной деятельностью, мы не вмешиваемся в политику. Несправедливости творятся во многих странах, где работают наши сотрудники, но устав категорически запрещает какое бы то ни было вмешательство, кроме оказания материальной помощи.

— И даже публикация материалов о подробностях преступлений против человечества, совершаемых ежедневно, считается вмешательством?

— Несомненно. «Благотворение» в первую очередь занимается оказанием помощи при стихийных бедствиях. Например, при землетрясениях.

— То есть деяниями бога, а не человека, — заметил отец Альберто, и на лице его отразилось замешательство.

«Ну как еще заставить их понять это? — подумал Хоуэл. — Как объяснить отцу Альберто, что со своими мольбами, какими бы страстными они ни были, он обращался не по адресу и что такая организация, как „Благотворение“, руководствуется не непосредственными человеческими чувствами, а решениями своего центра?»

— Организация не расследует причины бедствий, — сказал он, — а занимается лишь устранением их последствий.

Ему хотелось объяснить, почему сотрудник организации, уступив чувству жалости и нарушив установленные правила, тем самым проявил бы себя не как гуманист, а как человек, непригодный для дела.

Отец Альберто, упрямо отказываясь признать свое поражение, описывал положение индейских племен.

— Сначала партия, пришедшая к власти, стала продавать капиталистам наиболее плодородные земли, на которых жили индейцы, а их самих загонять в горы.

Затем в местах их новых поселений обнаружили полезные ископаемые. Наверно, и нефть тоже. Индейцев начали изгонять с помощью наемных убийц, а когда они пытались защитить себя, против них бросали армию.

«Подобное происходит сейчас с индейцами повсюду, — подумал Хоуэл, — это стало обычным явлением».

Он читал многочисленные отчеты, различавшиеся лишь деталями.

— Прежде чем вы продолжите, — перебил он, — я должен пояснить, что в настоящий момент я представляю «Благотворение» лишь косвенно. И тем не менее я хочу дослушать ваш рассказ до конца. Есть люди, которые пытаются что-то предпринять.

— Некоторые племена погибли, — продолжал отец Альберто, — им уже нельзя помочь, о них можно забыть. В этом районе остались только чоло. Кофейные короли захватили лучшие земли, а теперь концессионеры тянут руки к лесу. Они обводят участок на карте и в его пределах стреляют по индейцам без предупреждения. Животных бьют из пулеметов. Неужели «Благотворение» ничем не может помочь?

— «Благотворение» не может вмешиваться, — сказал Хоуэл.

— Ну что ж, давайте закроем глаза на беззаконие.

Сделаем вид, будто его нет. Люди умирают с голоду… это же настоящее бедствие. Разве мы не можем отнестись к ним, как к жертвам землетрясения? Не можем немедленно обеспечить их едой, поношенной одеждой, одеялами? Разве «Благотворение» не может оказать помощь, не обличая тех, кто несет ответственность за страдания индейцев? Пять центнеров кукурузы спасут одну деревню. Например, Каямбо. Они помогут голодающим продержаться до нового урожая. Мы только должны назвать голод стихийным бедствием.

Хоуэл отложил записную книжку и задумался.

— Каким образом мы могли бы доставить им кукурузу? Если это вообще возможно.

— На самолете, — сказал отец Альберто. — Весь полет займет час времени. Сотни жизней будут спасены.

— «Благотворение» постарается что-нибудь предпринять, — сказал Хоуэл, — но я ничего не обещаю. Не стану вас пока обнадеживать, по я переговорю с мистером Харгрейвом и попрошу его подумать, нельзя ли чем-нибудь помочь.

В стороне от скопища дворцов и банков начиналось царство ярмарочной пестроты и тропической экзотики.

Хоуэл вышел из собора и, прошагав минут пять под палящим солнцем, забрел в бар, где спали трое мужчин, а на стойке, заставленной немытыми стаканами, расположилась курица. Появился хозяин в пижаме, обслужил его и снова исчез во мраке комнаты за стеной. Хоуэл взял пиво и присел у столика возле окна.

Где-то он слышал, что этот район города был выстроен в девяностые годы прошлого столетия одним эксцентричным мультимиллионером, одержимым идеей, что море — колыбель человечества и потому вдали от него люди не могут быть счастливы. Приглашенный архитектор был завален открытками с видами Венеции, и с помощью деревянных зданий, выкрашенных в ярко-бирюзовый цвет, стрельчатых окон и арок, домов, стоящих на сваях, и нескольких разбросанных тут и там колоколен ему удалось приближенно воссоздать колорит Адриатики, который резко контрастировал с мавританским архитектурным наследием прилегавших районов.

По безлюдной улице бродили только солдаты в мятой, плохо пригнанной форме, и вид у них был пиратский, словно они сошли со страниц детской приключенческой книжки, — худые лица с впалыми щеками, крючковатые носы, а у одного на глазу красовалась даже черная повязка. Глядя на них, можно было подумать, что они и правда прониклись атмосферой морских будней и смертельной тоски.

Улица, напоминавшая набережную, шла двумя ярусами, соединенными между собой лестницей. На ступенях, один под другим, сидело два десятка солдат, они будто всматривались в пустынное море, и на их лицах застыла та унаследованная от предков безучастность, которая у людей смешанной крови заменяет выражение скуки.

Это был отряд личной гвардии губернатора, сформированной из освобожденных преступников. Внизу стояли мулы, привязанные к стене, возле которой лежало оружие. Хоуэл ощутил жестокость этих людей, нанятых, чтобы увековечить несправедливость. «Что за зловещий город! — подумал он. — Оставьте мне Европу — Англию, Францию, Италию, и больше мне ничего не надо». Лениво наблюдая за солдатами, он потягивал пиво, пока оно не стало теплым. Позади Хоуэла, положив головы на стол, похрапывали посетители бара, на улице тоже все замерло. В половине пятого Хоуэл решил вернуться в гостиницу. Город пробуждался, потягиваясь. В баре кто-то проснулся и завел музыкальный автомат. Курица соскочила со стойки, солдаты, позвякивая уздечками, садились верхом на мулов и отъезжали.