— Почему?

— Нет настроения.

— Тебя что-то тревожит, — заметил Хоуэл. — Ты сама на себя не похожа.

— Не обращай внимания, — попросила она. — Это пройдет. Извини, что я сегодня такая скучная.

— Чем дольше ты здесь остаешься, тем хуже себя чувствуешь. Я могу достать билеты на следующую пятницу. Четырех дней вполне достаточно на сборы.

— Это невозможно, — ответила Лиз.

— Но почему?

— Есть причина.

— Ты можешь мне сказать?

— Наверно, в конце концов мне придется это сделать.

— Это связано с твоей поездкой в город в конце прошлой недели? Ты встречалась со своим колумбийцем?

— Нет, — ответила она. — Мы не встречались, но я узнала, что с ним произошло. Его схватила полиция.

— В тот день, когда вы должны были встретиться?

— На следующий.

— Мне кажется, мы возвращаемся к тому, с чего начали.

— Нет, — сказала она, — мы не возвращаемся к тому, с чего начали. Я не изменила своего решения расстаться с ним. Один шанс из ста, что мне когда-либо еще доведется его увидеть. Но я чувствую себя ответственной за его судьбу.

— Но почему?

— Я узнала об аресте от двух его товарищей, они остановили меня на улице. Им известно только, что он в руках полиции. Они не знают, где его содержат. Думают, что в Центральной тюрьме, но не уверены, и просят меня выяснить.

— Но как ты можешь это сделать? Ты же иностранка.

— Иностранцу это сделать легче. Если запрос сделает кто-то из его друзей, то этого человека тут же арестуют как сообщника.

— А говоришь, что мы не возвращаемся к тому, с чего начали.

— Всю жизнь я чувствовала себя ответственной за других, — сказала Лиз. — Наверно, поэтому и взялась за эту работу. Я ощущаю сопричастность. Я не могу отвернуться в минуту опасности от человека, с которым была так близка, как с Кандидо. Говорю тебе, мой роман с ним окончен, но это не снимает с меня обязанность помочь ему всем, что в моих силах. Ты меня понимаешь?

— Да.

— Ты должен был понять. Ты тоже не бросишь друга в беде. Если бы я не верила в это, то и не помышляла бы о нашей совместной жизни.

— И ты уже что-то сделала? — спросил Хоуэл.

— Да, сделала. Я пошла в тюрьму.

— Боже мой, ты ходила в тюрьму!

— Мой поход оказался безрезультатным. В очереди стояло много плачущих женщин. Только через час я попала в канцелярию, — или как там она называется, — где мне ответили, что для свидания с заключенным требуется специальное разрешение и что у них вообще не зарегистрирован человек по имени Кандидо. Мне сказали, что политзаключенные содержатся в отдельном блоке, их имена никому не известны.

— И никто даже не спросил, по какой причине ты интересуешься политзаключенным?

— Им до этого и дела не было. Там сидели простые клерки. Мелкая сошка, которая выполняет свою работу.

— Тебе крупно повезло, — сказал он, — боже мой, подумать только! Пожалуйста, больше так не поступай.

— Я обязательно должна узнать, где его содержат.

Не пойти ли мне прямо к генералу Лопесу?

— Ты не догадываешься, к чему это приведет?

В лучшем случае тебя вышвырнут из страны.

— Я должна попытаться.

— Так ты ничего не узнаешь.

— Что же мне делать? — спросила она.

— Сказала бы мне раньше и не подвергала себя опасности, — сказал Хоуэл.

— Мне не хотелось тебя обременять.

— Можно ведь как-то проверить, попал ли человек в тюрьму. Седрик, вероятно, знает, как быть.

— Он придет в бешенство.

— Нет, не придет. Но ты обещаешь не ввязываться, пока я не узнаю, что можно сделать?

— Хорошо, — сказала она. — Если ты не будешь медлить.

— Мы сейчас поедем домой, — сказал Хоуэл, — и я поговорю с Седриком. Это страна взяточников.

Должен же найтись в тюрьме человек, который не прочь заработать несколько долларов.

Он застал Седрика сидящим с полузакрытыми глазами перед пучком аронника, который наполнял комнату запахом гнили.

— Все дело в том, что ее приятеля, кажется, схватили и бросили в тюрьму, — сказал Хоуэл.

Раздражение исказило спокойное, умиротворенное лицо Харгрейва.

— Что и следовало ожидать, — сказал он.

— Она хочет узнать, где его держат.

— А вы говорили, они расстались.

— Его друзья считают, что ей легче узнать, где он находится. Она видит в этом свой долг.

— Других мотивов у нее нет?

— Не думаю, у Лиз сильный характер.

— Вы видите какой-нибудь выход?

— Два дня назад она сама ходила в Центральную тюрьму.

Харгрейв покачал головой, сжатые губы подчеркивали его возмущение.

— Ничего глупее не могла придумать.

— К счастью для Лиз, они не обратили на пес внимания. Теперь она собирается пойти к генералу Лопесу.

— У Лиз прекрасная, отзывчивая душа, она женщина с головы до ног, — сказал Харгрейв. — Порой она может стать рабой чувства долга. Я не перестаю удивляться, как она до сих пор не навлекла на всех нас беды.

— Мы должны сами что-то предпринять, — сказал Хоуэл.

— Но что именно?

— Вы знаете кого-нибудь в правительстве?

— Да, в министерствах финансов, путей сообщения и здравоохранения. Все они безбожные взяточники, по к тюрьмам отношения не имеют. Говорить с ними о политзаключенном бессмысленно.

— Больше никто в голову не приходит? — спросил Хоуэл.

— Мне очень неприятно говорить об этом, по помочь нам, кажется, может только один человек.

— Вы хотите сказать, Грааль Уильямс.

— Как вы догадались?

— Он мне не нравится, — признался Хоуэл.

— Знаю, но я ведь советовал вам не ссориться с ним, потому что рано или поздно он вам понадобится.

— Больше обратиться не к кому? — спросил Хоуэл.

— Никто на ум не приходит. Я мог бы и сам к нему сходить, но мне кажется, он хочет произвести на вас хорошее впечатление. Поверьте, Уильямс — наш единственный шанс.

Харгрейв оказался прав — Уильямс помог им. Начальник Центральной тюрьмы был женат на американке, и эта чета посещала любительский драмкружок при лос-ремедиосском «Обществе любителей английского языка», одним из наиболее видных членов которого являлся Уильямс. Если во время экскурсии по Эсперансе Уильямс держался прохладно, то теперь от этой прохлады и следа не осталось. Он встретил Хоуэла весьма радушно и, далее не полюбопытствовав, зачем тому понадобилось встретиться с начальником тюрьмы, сразу же дал рекомендательную записку.

Тюрьма скрывалась за обманчивым фасадом одного из огромных дворцов колониальной эпохи. Кабинет начальника находился на первом этаже и смотрел окнами на патио в андалузском стиле с гранатовыми деревьями, среди темной глянцевитой листвы которых елочными украшениями висели плоды.

Начальник оказался полным приземистым человеком в темном костюме. У него был нежный, но удивительно сильный голос. В его викторианском кабинете витал слабый запах гнили, будто в углу за шкафом валялось гнилое яблоко. Он сообщил Хоуэлу, что учился в Даунсайде; Уильямс сказал, что у него вышел томик стихов.

— Рад познакомиться с другом мистера Уильямса, — сказал начальник. — Вклад мистера Уильямса в культурную жизнь нашего города просто нельзя переоценить.

— Мне неловко беспокоить вас но такому вопросу, — начал Хоуэл. — Трудно не сочувствовать горю этой девушки. Обстоятельства, при которых они познакомились, не давали никаких поводов для подозрений — если говорить точно, это произошло на одном из тех приемов, что устраивал Лопес. Если молодой человек занимался какой-то политической деятельностью, то она, несомненно, об этом и не догадывалась.

Политика ее вовсе не интересует.

В личности начальника было нечто такое, что заставило Хоуэла рассказать все как есть, ничего не утаивая.

— Интересоваться политикой — подобную роскошь мало кто из нас может себе позволить, мистер Хоуэл.

Политика стала занятием профессионалов. У нас, посторонних, мало шансов разобраться в том, что не лежит на поверхности. Тем более что бедность страны не позволяет нам установить демократическое правление, как бы нам того ни хотелось. Пока что демократия остается заграничной роскошью. Но даже при ней мы не смогли бы обойтись без тюрем.