Отношения определились. Рамос и Фуэнтес сидели на корточках возле отдельного костра, Манэра уединился о Рафаэлем Вильей, который знал язык чоло. Борда, взяв ружье, бродил неподалеку в надежде подстрелить какую-нибудь птицу, его фигура чернела огородным пугалом на фоне вечернего неба.

Мрачный дрожащий от холода Диас укрылся от ветра под большим валуном, поодаль от остальных. Он чувствовал критическое, неприязненное отношение к себе и видел, что терпению людей приходит конец. Он только что отдал приказ отменить ужин и оставить дурно пахнущие останки ящерицы и муравьеда на тот случай, если завтра отряд постигнет неудача. Его решение было встречено враждебным молчанием. «Несчастья отнюдь не смягчают людей, скорее наоборот», — подумал Диас.

В такие минуты, доведенный до отчаяния тяготами дневного перехода, он погружался в параноидальные размышления о той анонимной записке, автор которой предупреждал, что в отряде есть предатель. Он верил этой записке и мысленно подвергал участников похода тщательным многократным проверкам, пытаясь вспомнить, не выдал ли кто-нибудь себя незначительным поступком или вырвавшимся словом. По утрам Диас, обретавший после ночного отдыха способность мыслить логически, убеждал себя в том, что даже если в отряде действительно был предатель, то с вероятностью в пятьдесят процентов он погиб от пуль пограничников; но в такие минуты, как сейчас, Диас не сомневался в том, что предатель остался жив.

Сразу после наступления темноты к нему подошел Рафаэль Вилья; то, что он рассказал, поразило Диаса.

Бесконечные приступы астмы, обострившейся в горах, превратили Вилью из решительного жизнерадостного человека в жалкого нытика. Во время переходов астма отпускала, и Диас, который считал приступы кашля просто уловкой, позволявшей перекладывать часть своего груза на плечи других, публично оскорбил Вилью, назвав его сачком. Именно после этого Манэра подружился с Вильей. Он постоянно сочувствовал Вилье, нес часть его поклажи, когда у того был очередной приступ, делился с ним едой. Манэра и Вилья, постоянно критиковавшие Диаса как человека и как командира, все больше сближались и даже начали обсуждать возможность бунта. Затем Манэра предложил нечто вовсе невообразимое. Он предложил Вилье вместе с ним, Манэрой, покинуть отряд. По его плану, они должны были ускользнуть с первыми лучами солнца и двинуться на северо-восток, в деревню Теруэль, до которой было сорок миль пути. Оттуда шла дорога в Нейру, городок, расположенный на краю восточной равнины. Но об этом и думать было нечего, пока карта оставалась у Диаса, и Манэра вызвался ее похитить.

Именно задуманное похищение заставило Вилыо осознать всю серьезность ситуации и послужило причиной перелома в его душе, а тут еще Манэра обронил слова, после которых у Вильи зародилось подозрение, а не пахнет ли тут предательством. Вилья сказал, что опасается мести со стороны остальных членов отряда, но Манэра его высмеял. Через несколько дней, максимум недель, от отряда и следа не останется. «Нас простят», — сказал Манэра. «Кто простит?» — не понял Вилья. — «Правительство, конечно».

— Значит, ты больше не марксист?

— Марксизм и авантюризм — разные понятия.

Авантюристическая тактика Движения Восьмого Октября только уводит марксизм с правильного пути, ведущего к победе. Мы должны следовать чилийской модели, а авантюристов следует уничтожать любой ценой.

— Даже ценой сотрудничества с буржуазным правительством?

— Да.

Вилья был слабым, но преданным движению человеком, и он решил, что Манэра продался буржуазии.

Казалось, Манэра лишь слегка удивился, когда его схватили при попытке покинуть лагерь вместе с Вильей. Его тут же подвергли допросу, и он не стал оспаривать показания Вильи, а лишь попросил разрешения сказать несколько слов в свою защиту. Он произнес длинную и убедительную речь, в которой объяснил свой поступок. Диасу показалось, что Манэра, анализируя ошибки, совершенные при разработке, подготовке и осуществлении операции, повторял его, Диаса, критические рассуждения о боливийской кампании Че Гевары. Манэра говорил, что своим походом они с поразительной точностью копировали губительные примеры из прошлого и порой сами подсознательно планировали свое поражение. Манэра заметил, что Диас, который, не слишком задумываясь, хранил верность отжившим образцам революционной борьбы, то ли сознательно, то ли нет пожелал отправиться в поход с отрядом из двенадцати человек — именно такой была численность группы, начавшей в Сьерра-Маэстре[33] подготовку кубинской революции. («Почему бы ему заодно не вспомнить о двенадцати апостолах» — подумал Диас.)

Манэра отверг обвинение в шпионаже, перечислил свои заслуги перед колумбийским партизанским движением и, сняв рубашку, продемонстрировал следы пыток, которым его подвергали в тюрьме. Он объяснил, что собирался уйти вместе с Вильей, так как решил остаться в живых и продолжить борьбу, а не жертвовать собой ради бессмысленной затеи, обреченной на провал.

В своем заключительном слове Диас заявил, что никакие былые заслуги не могут служить оправданием, поскольку речь идет о тяжких преступлениях, караемых смертной казнью, — о дезертирстве и саботаже. Он добавил, что Манэра, украв единственную подробную карту, которой они располагали, обрек отряд на неизбежную гибель и выдал свое намерение навести на их след полицию. Даже если бы они спаслись, их поход потерял бы всякий смысл, потому что, уговорив Вилью бежать, Манэра собирался лишить отряд человека, владеющего языком чоло. Диас был не только подавлен, но и смущен — на миг он показался себе подлым организатором грубой пародии на буржуазное правосудие, из всех участников которой лишь Манэра, стоявший со связанными за спиной руками, сохранял достоинство и самообладание.

Манэру признали виновным единогласно, исключение составил Борда, который попросил освободить его от участия в голосовании. Казалось, Манэру лишь слегка удивило то, что его не поняли. Сквозь серую дымку просвечивали призрачные очертания скал и красный диск утреннего солнца; Манэра производил впечатление единственного свободного человека среди осужденных на казнь.

Вынося смертный приговор, Диас стиснул обожженные руки. Выслушав его, Манэра на мгновение недоуменно нахмурил брови. Когда у него спросили, нет ли у него последнего желания, он снял с шеи цепочку и сухим тоном попросил передать ее девушке, которая была когда-то его невестой, и Фуэнтес записал имя.

В этот момент Диас вспомнил дошедшую до него историю о том, как жестоко обошелся Манэра с этой девушкой. Он задумался…

Когда приговор был утвержден, перед ними встала неожиданная проблема — как привести его в исполнение. Манэру с церковной торжественностью отвели за скалу, чтобы он не слышал их обсуждений. В гнетущей тишине, стараясь не глядеть друг другу в глаза, они ждали, что кто-нибудь объяснит им, каким образом следует отнять жизнь у человека, еще совсем недавно считавшегося героем, а теперь объявленного предателем. Из всех участников похода великодушный терпеливый Манэра пользовался наибольшей любовью, и царственное пренебрежение к своей судьбе, которое он проявил на суде, не могло не вызвать уважения. Гнев, примешивавшийся к уважению, был вызван не столько самим предательством Манэры, сколько тем, что оно поставило их в такое положение.

Диас заставил себя начать обсуждение предстоявшей тягостной процедуры, но в его голосе уже не чувствовалось властности вожака. Вместо того чтобы отдать приказ, он спрашивал, какие будут предложения.

Расстрел, в котором приняли бы участие все, тут же отвергли. Врач Фуэнтес недвусмысленно заявил, что его профессия — лечить, а не убивать и что убивать он может только при самозащите. Борда, скрестивший пальцы в виде распятия, отказался по религиозным мотивам. Негромко споря, люди стремились уйти от своей доли ответственности за то, что им предстояло совершить. Рамос спросил Фуэнтеса, может ли тот усыпить Манэру инъекцией снотворного, а затем предложил тянуть жребий, кому стрелять в спящего. Фуэнтес согласился, но при условии, что Манэра не будет против.