Он написал:
«Дорогой Чарльз!
Мне мало что удалось сделать для достижения главной цели моего приезда. К сожалению, ваши опасения подтвердились. Ничего необычного в этом нет. К моему появлению все уже затихло и было предано забвению.
Вы интересовались моими впечатлениями от нашей работы в Колумбии. Положа руку на сердце, я не могу признать ее успешной. Обреченность замысла обусловлена в первую очередь его несостоятельностью, а также — хотя и в меньшей степени — недостатком взаимопонимания. Надеюсь, мой отчет поможет понять причины этого. Сталкиваясь с проблемами, разрешить которые не в наших силах, сотрудники находят единственный выход в организации учебных курсов и сборе статистических данных. В результате мы многое знаем о стране, но мало что можем изменить. Лиз и Седрик упорно работают в неблагоприятных условиях, но я считаю, что им обоим перемена обстановки пойдет на пользу.
Что касается индейцев, что тут сказать? Мы приехали сюда за пять минут до их гибели, мы слишком слабы и немногочисленны, чтобы хоть как-то повлиять на их судьбу, да и одного нашего энтузиазма недостаточно. Но мы можем хотя бы поднять наши голоса — если только они не потонут в алчном хоре — против того истребления, которое совершается здесь во имя прогресса и которое само но себе наносит прогрессу непоправимый урон. Индейцы вымирают, потому что „прогресс“ решил, что ему Необходимо сырье (запасы которого будут исчерпаны через двадцать лет), и вместе с индейцами гибнут последние на земле девственные леса. С удивлением читаю я, что в это самое время представители пятидесяти семи стран — членов МБП[34] собрались в пятистах милях отсюда и сообща изучают то, что в заметке названо „поразительной способностью индейцев адаптироваться к окружающей среде“, и на основании сделанных выводов решают, каким путем можно научить людей западного мира сохранять свою среду обитания, а не разрушать ее, как сейчас».
Он вытаскивал лист бумаги из пишущей машинки, когда вошла Лиз. Она прикрыла за собой дверь и села.
Что-то в ней показалось Хоуэлу необычным, но мысли, связанные с письмом, все еще слишком занимали его, и он лишь отметил про себя сдержанность и настороженность в ее поведении.
— Ну что, написал отчет? — спросила Лиз.
— В основном да.
— Длинный получился?
— Сначала я думал, выйдет длинней.
Они помолчали. Хоуэл заправил в пишущую машинку новый лист.
— Что ты теперь собираешься делать?
— Мне надо написать пару срочных писем.
В смущении она стиснула руки.
— А потом?
— Ну, не знаю. Пойду на прогулку слушать пение птиц. Пойдешь со мной?
— Сегодня у Марии выходной. Мне надо приготовить обед.
— Что у нас будет?
— Овощное рагу.
— Это, несомненно, внесет в наш рацион приятное разнообразие.
— Ты можешь сходить за беконом к Уильямсам. — сказала она.
— Нет, спасибо. — Он стал искать адрес в записной книжке. — Обойдемся без бекона.
— В Эсперансе перестали заниматься ремеслами, — сказала она.
— Седрик мне говорил.
— Ну ладно, не буду тебе мешать.
Он нашел адрес в записной книжке и закрыл ее, и тут ему показалось, будто кто-то третий находится в комнате. Он поднял голову и встретился взглядом с Лиз.
— Я не смогу завтра поехать в Сосиего, — сказала она.
— А, — сказал он.
— Возникли неожиданные обстоятельства.
— Неожиданные обстоятельства? — повторил Хоуэл. — Не понимаю.
Неясное предчувствие охватило его, он начал догадываться, что последует дальше.
— Мне надо съездить в Лос-Ремедиос. По неотложному делу.
— Ну да, — сказал он. — Опять Кандидо.
— Он бежал из тюрьмы. Мне только что позвонили.
Им удалось организовать побег.
— Кто звонил?
— Друг.
— Но почему они звонят тебе? Какое это к тебе имеет отношение? Если ему удалось бежать, то слава богу, но ты-то тут при чем?
— Он скрывается, ему угрожает опасность, — сказала Лиз. — Должно быть, они считают, что я могу помочь.
— Но ты не можешь им помочь, — сказал Хоуэл, подавив вспышку раздражения. — Ты же ничего не можешь сделать. Ничего, ну абсолютно ничего.
— Пусть не могу, но все равно я обязана попытаться.
— Где ты должна встретиться с этими людьми?
— Не знаю. Я не знаю их имен. Не надо так волноваться.
— Это же чистое безумие! Совершенная бессмыслица! Как ты свяжешься с ними? Какие распоряжения тебе дали?
— Это не распоряжения, — возразила она. — Они ничего не требовали. Они просто попросили меня зайти на переговорный пункт и дождаться там звонка. Весь разговор занял не более десяти секунд, я согласилась, и даже если бы теперь я пожалела об этом, то все равно должна была бы сдержать слово. Они просили о помощи. Как я могла отказать?
— Скажи мне, — попросил Хоуэл, — это и есть партизаны?
— Не знаю.
— Ты не знаешь, по вполне возможно, что так оно и есть.
— Они просто мальчишки! Встревоженные и напуганные. Каждого, у кого неприятности с полицией, считают партизаном. Они хотят спасти друга. Я тоже хочу его спасти.
— Я пойду с тобой, — сказал Хоуэл.
— Нет, — сказала она. — Я пойду одна. А пока меня не будет, ты можешь сделать для меня важное дело.
Если ты все еще хочешь мне помочь, съезди в Сосиего, забери то, что мне там приготовили, а потом встретимся в Лос-Ремедиосе.
«Должно же это когда-нибудь кончиться, — подумал он. — Это не может тянуться до бесконечности». Ему хотелось отказаться, поставить ей условие. Или… или… но в конце концов он лишь в отчаянии махнул рукой.
Глава 15
Сосиего — это ястребы, кружащие в небе, собаки, бегающие между хижинами из рифленого железа и пальмовых ветвей, голые дети на улице, высокие гладкие наносы латеритного песка. Хоуэл знал кое-что из трагической истории деревни, поддерживавшей либералов и пережившей в 1948 году нападение нанятых консерваторами бандитов, которые отрезали немало грудей, носов и губ и заживо сожгли старосту. С тех пор местных жителей не покидало чувство страха. За незнакомыми людьми следили тайком, точно боялись, что они окажутся авангардом вернувшегося врага. Индейцы, у которых Хоуэл пытался спросить дорогу, тотчас прятались, и он едва отыскал местную лавку — шалаш из пальмовых ветвей, едва отличимый от остальных хижин, открытый с боков; шалаш стоял под сенью лиственных деревьев.
В клубах дыма, валившего из шалаша, появилась фигура хозяина, колумбийца ливанского происхождения по фамилии Садик, который приблизился к Хоуэлу, с отрешенным видом святого перешагивая через детский кал и сновавших туда-сюда цыплят. Здесь же находилась своеобразная выставка продаваемой живности а обезьянка-альбинос, застывшая в позе роденовского «Мыслителя», клетка с живыми бабочками размером с летучую мышь и змеей, свернувшейся в углу, точно кусок кабеля.
Приезд Хоуэла взбудоражил деревню, местные жители с хмурыми лицами стояли поодаль, наблюдая за ним и вполголоса обсуждая его появление.
— Расскажите, как произошла та чудовищная резня, — попросил Хоуэл.
Садик погрузился в воспоминания. Он устроился поудобнее, присев, как индеец, на корточки и свесив руки между колен. Он казался воплощением тропической неторопливости.
— Все в округе принадлежало человеку по имени Лупо. В том числе, разумеется, и крестьянские жены.
Что толку от этих аграрных реформ, если все остается по-прежнему… Да вы сами знаете. Та реформа ничем не отличалась от остальных. Правительство обещало предоставить землевладельцам беспроцентный кредит, если они раздадут крестьянам землю, которую не обрабатывают сами. Полкабальерии[35] на семью.
Садик поднял руку, костяшками которой опирался о землю, и рассеянно, не спеша почесал в паху.
— Лупо получил кредит, но отданную крестьянам землю разделил на полоски шириной в метр, а длиной в три мили. Крестьяне должны были сами их огораживать.