Фрэнсис вдруг ощутил прикосновение чего-то холодного. Он и не помнил, как подошёл к окну и стоял, прижавшись к нему лбом, уже Бог знает сколько времени. Он смотрел невидящими глазами во двор. Наконец к нему вернулся дар речи.

— Ну ладно, Тэлбот, довольно. Когда-то я дурно обошёлся с вами. Теперь возвращаю долг. Убирайтесь к себе в Бретань, я вас преследовать не стану. Но упаси вас Бог вновь ступить когда-нибудь на английскую землю, ибо, помяните моё слово, я тогда хоть из-под земли вас достану, пусть мне понадобится для этого целая армия.

И снова он куда-то провалился: потом Фрэнсис не мог вспомнить, что произошло между ними до того, как позвали Дэви и отворили ворота. Кажется, Хамфри вновь говорил об Анне, но если и так, голос его слился с другими и все эти звуки поглотила ночь. Издали донёсся скрип петель. Фрэнсис остался один.

Пламя догоравших свечей отразилось на стене тусклым узором, по комнате гулял холодный ночной ветер. Где-то далеко послышалось ржание лошади. Наверное, Хамфри и его люди спрятали своих коней в лесу, иначе бы грумы наверняка заметили их в конюшне.

Фрэнсис чувствовал острую потребность деятельности, он больше не мог сидеть сложа руки. Он медленно пересёк комнату, поправил стул с высокой спинкой, аккуратно перешагнул через разбросанное по полу тряпьё. Дэви оставил дверь в холл полуоткрытой; Фрэнсис собрался было захлопнуть её, но услышал в кромешной темноте чьё-то прерывистое дыхание. На лестнице в узкой полоске света мелькнула ночная рубашка и босые ноги. Фрэнсис отпрянул, но Анна[157], поднимаясь по ступенькам, упорно повторяла его имя, он откликнулся, тогда Анна взяла его за руку. При её прикосновении по всему телу у него пошли мурашки. Фрэнсис хотел оттолкнуть Анну, но получилось так, что ударил её по щеке.

Упасть ей не позволила стена. Она оперлась на неё, прижала руку к лицу и, словно не веря самой себе, изумлённо смотрела на мужа. Он быстрыми шагами пошёл в гостиную и резким движением закрыл дверь на обе задвижки — верхнюю и нижнюю. Затем он долго стоял, прислушиваясь к топоту копыт удалявшейся кавалькады. Вскоре все звуки исчезли, наступила полная тишина.

Ранней весной Гилберт Секотт послал в Вестминстер за Хью. В письме Филиппу, отправленном с тем же гонцом, он писал, что закончил переговоры относительно женитьбы своего сводного брата. Партия удачная, у невесты богатое приданое, и она всего на год или около того старше жениха. Филипп проводил племянника, передав с ним красивый свадебный подарок для госпожи Марджори. Он посетовал, что сам не сможет присутствовать на торжестве; пока Фрэнсис не вернётся с севера, Филипп должен исполнять его обязанности и не может отлучиться из Вестминстера.

Филипп скучал по парнишке куда сильнее, чем мог предполагать, но что поделаешь, срок его подошёл, оставалось только надеяться, что Марджори окажется достойным приобретением и сможет отвлечь его от более опасных приключений. Ведь всего несколько дней назад Филипп был свидетелем того, как Хью украдкой пробирается в зашторенный альков — и не один. Туда, правда, многие удалялись из большого зала, и на этот раз никто не обратил внимания на исчезновение юноши, но Филипп успел заметить, с кем был племянник, и, когда тот, словно ничего не произошло, появился за ужином в дядиных покоях, строго отчитал его: это же чистое безумие — прятаться по углам с племянницей короля. Леди Сесилия, недавно вернувшаяся с сёстрами из своего заточения, находилась при дворе под присмотром дяди-короля Ричарда III, и трудно предположить, что ему могут понравиться такие шашни дочери своего брата. Филипп строго-настрого приказал Хью прекратить общение с юной Сесилией. Перси, заглянувший к Филиппу под конец неприятной сцены, тоже заметил, что надо бы три шкуры содрать с этого сорванца.

— Неужели он, чёрт возьми, не понимает, что могло случиться, если бы его заметили? Ведь наверняка сказали бы, что это вы его подучили. В хорошеньком же вы оказались бы положении! Для многих здесь это был бы неплохой подарок. Так и вижу, как Стэнли потирает руки.

— Да чёрт с ним, с Томом Стэнли, они с братом готовы во все тяжкие пуститься, лишь бы только насолить мне. Меня Хью беспокоит. Ему только четырнадцать, а приманок здесь хватает, и все они не для него.

— Ну, если точно говорить, таких приманок пять, — зевнул Перси. — Говорят, госпожа Сесилия уже обещана в жёны милорду Уэльсу; и на месте короля я бы и остальных, начиная со старшей, пристроил как можно быстрее. По слухам, Тюдор рвёт и мечет при одной мысли о том, что эта добыча может уплыть от него.

— Ну, этими подсчётами можно сколько угодно заниматься, Роб; ясно только одно — девушка должна быть признательна своему дяде.

При входе во внутренние покои они столкнулись с Эштоном, сразу же устремившим взгляд в противоположный конец комнаты, где в окружении дам из свиты королевы сидела Елизавета Йорк, старшая дочь покойного короля. Веки её были опущены, руки скромно сложены на коленях, но из-под ресниц проступали голубые тени, а высокий парик, словно по небрежности, был немного сдвинут, чтобы были видны завитки золотистых, как пшеница, волос. Перси ухмыльнулся и отвёл взгляд — как раз вовремя, чтобы заметить приветственный жест молодого человека.

— А, это вы, Рассел? А я думал, вы с Ловелом в Йорке.

— Нет, сэр Роберт, я ездил в Оксфордшир за сыном милорда. Он ведь отправляется на обучение в Миддлхэм.

Гарри Рассел дружески улыбнулся Филиппу. Это был крепко сбитый молодой человек, один из йоркширских соратников Фрэнсиса; раскрасневшиеся на ветру щёки придавали ему совсем юношеский вид, словно он и не повзрослел с тех времён, когда был оруженосцем.

— Когда король тронется на север, мы будем с вами, сэр. Лорд Ловел передаёт для казначея деньги. Он встретится с его величеством в Ноттингеме. Я везу с собою письма милорду от его управляющего. Миледи здорова. Правда, её время от времени тошнит, но думаю, что такая хворь только порадует милорда. — Увидев, как удивлённо у Филиппа поднялись брови, он рассмеялся. — Да нет, почти ничего ещё не заметно, но у меня своих уже двое, и третий на подходе, так что признаки мне известны.

Уилл явно чувствовал себя не в своей тарелке среди одних незнакомых взрослых. Попозже, представившись королю, он отправится с Расселом на ужин в общий зал: лишь немногие удостаивались чести разделить трапезу с королём в его личных покоях. Филипп улыбнулся крестнику и собрался было перекинуться с ним парой слов, когда у двери, ведущей во внутренние покои, возникло какое-то движение, и озабоченные привратники принялись поспешно рассаживать гостей по местам. Под звуки труб и шорох дамских платьев, склонившихся в почтительном реверансе, вошли король с королевой. Филиппу пришлось ограничиться прощальным дружеским взглядом. Он подумал, что мальчику здесь, должно быть, очень одиноко — стоит потом отыскать Рассела и предложить, чтобы Уилл последнюю ночь перед отъездом в Ноттингем провёл у него в апартаментах. Но ужин затянулся, а Филиппу предстояло ещё проверить, всё ли в порядке в спальне короля, да обойти ночную стражу. К тому времени, когда Филипп наконец освободился, было уже очень поздно, Рассел со своим подопечным ушли спать.

Несколько дней спустя впечатляющая кавалькада — всадники и громоздкий обоз — выехала из Вестминстера; до конца лета двору предстояло разместиться в Ноттингеме. Генри Тюдор вернулся в Бретань и теперь бомбардировал переменчивого в своих настроениях герцога просьбами о помощи в организации нового английского похода. Ричард решил, что за манёврами противника лучше наблюдать с более близкого расстояния.

Елизавету Йорк и её сестёр с собой не взяли, перед отъездом король самым изысканным образом распрощался с ними, эту сцену с интересом наблюдала не одна пара глаз. Внезапное решение Елизаветы Вудвил оставить Вестминстерское аббатство и вверить судьбу дочери Ричарду поразило буквально всех: ведь только полгода назад она, впав в истерику, обещала старшую в жёны Тюдору. Тем не менее случилось то, что случилось. Филипп подозревал, что состоялась в высшей степени конфиденциальная встреча Ричарда с Елизаветой. Однажды вечером слуга, охранявший вход во внутренние королевские покои, был отпущен без объяснения причин. В ту ночь даже для Филиппа дверь оказалась на замке, но он не верил, что Ричард был у себя. Два дня спустя дочерей короля Эдуарда встречали при дворе короля, а подчёркнутые знаки внимания, оказанные им, стали новым поводом для пересудов. Даже малышка Бриджет, уютно устроившаяся на груди своей няни и на прощанье махавшая всем ручонкой, удостоилась улыбки, которую нечасто можно было увидеть последнее время на суровом лице короля. Некоторые открыто говорили, что он всё никак не может пережить предательства Бэкингема, и дивились, зачем так долго поминать эту презренную личность. Филипп тоже заметил, что короля всё время что-то гнетёт. Однажды Филипп поднял с пола лист бумаги, упавший с рабочего стола Ричарда. Это был перечень подношений приближённым лицам. Во главе списка стояли Нортумберленд и Стэнли — их поощряли как никого, за вычетом, пожалуй, Бэкингема. Если и этого недостаточно, то они поистине ненасытны. В середине списка значилось имя кузена. Филиппу стало не по себе. Оставалось только выбросить этот листок и молить Бога, чтобы Фрэнсис никогда не узнал о его существовании.