Дзержинского эти жандармские штучки не волновали, он уже привык за две отсидки к "номерам" всякого рода, поэтому начала допроса ждал спокойно, прислушиваясь к гомонливому переклику воробьев, к капели в водосточных трубах: только-только прошел дождь с грозой, и в воздухе пахло особой прозрачной свежестью - такая только весной бывает, летом - в редкость.

- Феликс Эдмундович, как с легкими? - спросил наконец Глазов. По-прежнему страдаете или швейцарский отдых сказался положительно?

- Ян Эдмундович, - поправил его Дзержинский. - Вы спутали мое имя.

- Да будет вам. Я ведь ровно как три года этой встречи жду. Очень жду, очень. Но если хотите поиграться, извольте: Ян Эдмундович.

Глазов затушил папироску, достал из стола газеты - "Биржевые ведомости", "Русь", "Искру", "Червоны Штандар", "Вперед", подвинул их Дзержинскому:

- Изголодались в камере без новостей? Почитайте, а я пока спрошу нам чая.

Он выглянул в коридор, крикнул унтера:

- Два богдановских чая и сушек.

- Богдановского не подвозят ноне, ваше высокоблагородие, - откликнулся унтер, - только китайский, с жасминной вонью.

- Ну, подай какой есть.

- Я спрошу, - может, еще воды не накипятили.

- Спроси, милейший, спроси, только поворачивайся, не стой увальнем.

Вернувшись к столу, Глазов снова уютно устроился в кресле и картинно вытянул длинные, тонкие в лодыжках ноги.

- Бордель в стране полнейший, - углубившись в работу с ногтями (снова перламутровый ножичек, дамский, игрушечка, а не ножичек), заметил Глазов, порядка никакого, каждый тянет к себе, каждый верует в свою правоту, а страна идет к хаосу, скоро кормить людей будет нечем.

- Кто виноват? - не отрываясь от газеты, спросил Дзержинский.

- Мы, - вздохнул Глазов. - Мы, Ян Эдмундович, мы.

- Полиция?

- Полиция - частность. "Мы" - я имею в виду власть предержащие. Молодая государственность: после великих-то реформ Александра Второго сорок пять лет всего прошло, сорок пять. Это ли срок для истории? А потом наш общинный, врожденный консерватизм - думаете, в шестидесятых годах не было оппозиции реформе? Ого! На этом Тургенев обессмертил себя.

- Он себя обессмертил уже в "Записках охотника".

- Ну, то крепостничество, там легко себя было обессмертить: скажи, что Салтычиха, которая мужичков порет, ведьма и мразь, - вот ты уже и занесен на скрижали, вот ты борец и трибун, правдолюбец. Сейчас - труднее. Сейчас вроде бы и позволено - да нельзя! Считаете - власть запрещает? Нет. Запрещают те, что насквозь прогнили, замшели, всякого рода дремучие генералы и сенаторы, которые начинали править еще до реформ, а пришлось приспосабливаться к пореформенному периоду. Думаете - легко им? Конечно, трудно. Вот они новые времена-то и начали, словно кафтан, на себя примерять, вместо того, чтобы самим к новым временам примериться. Но, - почувствовав возможное возражение Дзержинского, полковник поднял голову, - сие невозможно, согласен: Энгельсову диалектику благодаря вам одолел. Что прикажете нам делать? Нам, новой формации, которой трудно биться со стариками? Думаете, в глубине души я вас не благодарю? Вас, социалистов? Ого, еще как благодарю! Вы, именно вы, взрыхлили почву для нас, для новой волны. Критиканствовать легко, а вот как быть с позитивной программой? Что предложить к действию?

- "Освобождения" у вас нет? - рассеянно спросил Дзержинский: было видно, что он увлечен чтением, Глазова почти не слушал.

- "Освобождения"? - полковник оторвал глаза от ногтей, мельком глянул на арестанта, полез в ящик, перебрал все газеты. - Увы, нет. Но я скажу, чтоб доставили.

Пришел унтер, щелкнув каблуками, замер у порога с подносом в руке.

- Да, да, прошу, - сказал Глазов. - И лимон принес? Ну молодец, Шарашников, ну умница.

- Рады стараться, ваш высокродь...

- Не "ваш родь", а "Глеб Витальевич", сколько раз говорить! Глазов помнишь, а Глеб Витальевич трудно задолбить?

Глазов назвал свою фамилию не случайно: Дзержинский должен был запомнить слова покойного Ноттена о "хорошем полицейском".

Дзержинский вспомнил.

Когда унтер вышел, полковник продолжал:

- А с ними, думаете, не трудно, с младшими чинами? Им вдолбили в голову, что вы супостаты, что тащить вас надобно и не пущать, - поди-ка выбей это из него, поди-ка докажи ему, что вы хоть и арестант, но прежде всего человек! Начнешь доказывать - а он донос накатает губернатору. Угощайтесь, пожалуйста, чаем Феликс... Ян Эдмундович.

- Спасибо.

- И обязательно обваляйте лимон в сахарной пудре. Говорят лимон крайне важен для тех, кто занят умственным трудом...

- Я не очень понимаю, каков предмет нашей беседы? - спросил Дзержинский, переворачивая страницу газеты. - Вы меня извините? - он поднял глаза на полковника. - Действительно, я изголодался без новостей.

- Пожалуйста, пожалуйста, у нас время есть, - Глазов теперь смотрел на Дзержинского неотрывно, и тот, читая, чувствовал, как на него смотрел полковник.

Зазвонил телефон, и Дзержинский не сразу понял, что это за странный звук, - в тюрьме быстро отвыкаешь от всего того, что связывает с волей; телефон одно из проявлений свободы; снял трубку и говори, сколько душе угодно.

- Слушаю. Добрый день. Спасибо. Великолепно. Немного. Хорошо. Когда? В пять. Договорились. До свидания.

Дзержинский отложил газеты, осторожно прижал их к столу ладонью:

- Благодарю вас, господин Глазов.

- Ну, какие пустяки. Рад, что хоть эту любезность мог вам оказать.

- Какие-нибудь вопросы ко мне будут?

- Вопросы? - переспросил Глазов. - Да их тьма. Но вы, видимо, откажетесь отвечать.

- Конечно.

- Я так и думал. Нет, нет, я понимаю вашу позицию: с жандармами говорить, что воду в ступе толочь. Я сам пришел сюда из армии, из пехоты. Я, как и вы, из дворян, отец земец. Поместье рушилось, семье надо было помогать, в армии оклад содержания - восемьдесят пять был, а здесь - сто двадцать. Как-никак семь коров в месяц, - усмехнулся Глазов, - ну и перешел. Да... Перейти-то перешел, а как отсюда выскочить - самому богу известно. Вот и стараюсь приносить пользу процессу постепенного прогресса.

- "Постепенный прогресс", - Дзержинский усмехнулся. - Это - как?