...Через три часа Стефания пришла к Хеленке Зворыкиной и сказала:
- Мне надо повидать твоего литератора...
Хеленка погрозила пальцем!
- Потеряла голову?
- Хуже, - ответила Стефания. - Себя.
- Я не знаю, где он живет. Можно съездить к его знакомой...
- Любовница?
- Нет. Добрая подруга.
- Едем.
Несколько рапортов из папки Стефания взяла, когда Попов был в ванной, быстро спрятала в лиф, поняв до обидного ясно, что сумочку "любимый" проверит, и всегда, видно, проверял свою "прекрасную ледышечку". 4
Юлий Петрович Гужон, говоривший с едва заметным гасконским акцентом, читал текстильщику Рябушинскому и старику Осташову, обувщику, стишки, записанные на глянцевой картоночке:
- "Говорил на сходках, выбран в комитет, а теперь в решетку еле вижу свет! Пропала карьера, адье, университет, во всем потребна мера, в этом спору нет! Ты прощай, столица, всюду гладь и ширь, поезд, словно птица, помчит меня в Сибирь! Печатал бюллетени, им числа не счесть, а теперь пельмени мне придется есть..."
Гужон оторвал глаза от глянцевой картоночки, посмеялся, поясняюще уточнил:
- Называется "Исповедь либерального дворянина".
Рябушинский презрительно передернул острыми плечами:
- Нам, к счастью, не приходится исповедоваться таким образом; может быть, оттого, что наиболее умные из купцов никогда не гонялись за званием русского дворянина... Не вам одному, Юлий Петрович, стишки собирать - я тоже один особо люблю: "В тарантасе, в телеге ли, еду ночью из Брянска, все о нем, все о Гегеле, моя дума дворянская".
(Титул действительного статского советника и дворянство купцам жаловали в том случае, если они передавали Академии наук, в которой п р а в и л а вдовствующая императрица, свои коллекции и галереи. Третьяковы отдали картины городу, открыли ворота для ч е р н и, поэтому были обойдены с т а т с к и м, а ведь это сразу же дворянство, это почет дает и приглашение на банкеты к губернатору, где не на хорах держат, а за главным столом, рядом с избранными. Бахрушин свой музей о т к а з а л академии, сразу в дворяне вышел, генерал, теперь ходит гордый, начал даже про "купчишек" подшучивать.)
- Алексеев туда же, в благотворительность ринулся, - вздохнул Осташов, театр открыл, присвоил себе срамное польское имя - Станиславский. Верно про него говорят: "Сколько их, куда их гонят и к чему весь этот шум? Мельпомены труп хоронит наш московский толстосум!" От благотворительства не только к дворянству один шаг - к революции. Богдановские сынки вместо того, чтобы чай с отцом развешивать, бомбы делают, куда дело-то пошло, а?!
Гужон сразу же записал про Станиславского - коллекционировал р и ф м ы.
Осташов достал старинные, потертые часы, открыл крышку, поглядел на циферблат:
- Не опаздывают?
- Еще десять минут, - откликнулся Рябушинский. - Время есть, - значит, опоздают. Мы, русские, чем больше времени имеем, тем шалопаистей им распоряжаемся, оно для нас вроде денег - несчитанное. Ничего, новая пора пришла, она научит время ценить, новая пора дала свободу - только б не свободу зазря терять время...
- Будто раньше тебе, Павел Палыч, свободы было мало. Ты по лошади бей - не по оглобле, чего бога-то гневить? Свобода... Хотели говорить - говорили, собирались на ярмарке, в торговом ряду, в церкви - кто мешал-то? Нынешняя свобода - это свобода рушить... Макара Чудру столоначальником поставят, а Челкаша директором департамента приведут - вот я посмотрю, как вы тогда запрыгаете, все вам, видишь, бюрократы мешали... Платить им надо было больше, лапу щедрей маслить - не мешали б...
- Ты чего бурчишь, старик? - хмыкнул Рябушинский, оглядывая зал биржи, заполненный московскими заводчиками и фабрикантами.
Подъехало на Ильинку огромное множество деловых людей, весь Китай-город запрудили экипажи; Морозов, конечно, п р и п е р на авто, как, право, не совестно, будто какой немец, нет скромности в человеке... Собрались на чрезвычайное совещание, так в приглашениях было напечатано; все знали, что произойдет, но, по обычной купеческой привычке, т е м н и л и друг перед другом, лобызались, божились в дружбе, но о деле ни гугу - ждали.
- Я не бурчу, - посмотрев, как и Рябушинский с Гужоном, в зал, вздохнул Осташов. - Гуди не гуди, все одно прокакали Россию. Вон анархисты говорят, что Думы не надо, что вред от нее, и я так же говорю.
Гужон и Рябушинский переглянулись изумленно.
- Да, да, в уме я пока, в уме. Крестьянин на выборы не пойдет - ему работать надо, да и путь по железке дорог; купчишке сельскому лень, он с похмелья страдает; культурному человеку противно толкаться в одном помещении с чернью. Кто ж остается? Пролетарий? А он, пролетарий-то, дурак! Разве он понимает, за кого голосовать? Тут ему ихние вожди себя и подсунут! И Плеханова коронуют, царем назовут! А немца Витте Троцкий заменит!.. Опохабили землю заводами, опохабили. Крестьянин зерно в землю кладет и ждет милости от бога дождя и солнца. Кто бога чтит, тот царю слуга. А кто у фабричных бог? Машина. И на ту руку поднимали, станки громили. Не умеют власти держать люд на Руси, особо в то время, когда быстро поворачиваться надо, не умеют...
- Чего ж ты новое время ругаешь, старик? - ухмыльнулся Рябушинский. - Ишь как разговорился! И по сторонам не зыркаешь, а раньше-то небось лишнее слово боялся произнесть!
Прозвонил второй звонок. Двинулись в зал, раскланиваясь со знакомыми: сверкал улыбкой общий любимец (хоть и поляк) Владислав Жуковский, жаль только - металлург, но с истинно русскими, московскими почтенными л ь н я н щ и к а м и и с у к о н щ и к а м и водил дружбу, имел знакомства на Западе, поскольку с а п о р т и р о в а л семье английских текстильщиков Джерси, продававших свой товар на нижегородской ярмарке, и ф а с о н щ и к а м салона Пуарэ - все купеческие жены получали от него к рождеству альбом с новыми, на следующий год выкройками; сухо раскланивался Нобель, шел, будто аршин проглотил; егозил глазами нефтяник Лианозов, одетый, как всегда, с и г л ы, обшивал его один лишь Делос, лучший портной; чесал лохматую бороду Розов, выставляя напоказ свои стоптанные сапоги, вертит, черт, миллионами, ситец держит, давеча пришли к нему студентики билет на благотворительный концерт продавать, предложили самый почетный, за сто рублей, а он уперся - "дорого", предложили за четвертак - тоже не взял, сторговал за рубль, студенты его начали позорить, а он: "Я сегодня вам чек на двадцать тысяч послал, на библиотеку, а в театре и на галерке могу постоять, все равно больше одного акта не выдержу, сморит". Шли, рассаживались, ждали, пока совещание откроет граф Алексей Александрович Бобринский, сахарозаводчик, главный конкурент Родзянке, тот в северную столицу переметнулся, на Запад глазом косит, хохол чертов, с Гучковым трется, с англофилом...