- Как же вы эдак-то расконспирировались первому встречному? - удивился Попов. - Негоже эдак-то, Николай Юрьевич, непорядок получается.

- За вами бы гонялись - открылись бы кому угодно, - ответил Татаров. Надо что-то предпринимать, господин полковник, немедленно предпринимать. Я убежден, они сейчас вокруг охраны ходят, меня ждут, стрелять станут прямо на улице.

- Да не паникуйте, не надо, - поморщился Попов. - Мы хозяева в империи, а не они, слава богу. Кому охота веревку натягивать на шею собственными руками?

- Вы не знаете их, а я с ними жил бок о бок восемь лет! Я с Сазоновым дружил, с Каляевым! Азеф на все пойдет - лишь бы меня уничтожить!

- Почему? - подался вперед Попов: он слыхал, что Азеф, он же "Азиев", "Иван Николаевич", "Филиповский", "Раскин", "Виноградов", "Даниельсон", связан с охраною - об этом шепнул начальник особого отдела Ратаев, когда приезжал с инспекцией в Варшаву и принят был по высшему разряду, с апартаментами в особняке генерал-губернатора. - Откуда вам это известно? Кто сообщил?

Татаров споткнулся - страх сыграл с ним злую шутку: о своей р а б о т е против Азефа он не имел права говорить никому. Ему было так предписано строго-настрого. Истинных причин он, естественно, знать не мог, а они были в высшей мере интересными, показательными, объясняющими к л о а ч н у ю сущность царской охранки.

Дело заключалось в том, что в конце 1905 года начальником петербургского отдела стал генерал Александр Васильевич Герасимов, и стал он начальником охранки как раз в то время, когда был уволен в отставку директор Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин: дворцовый комендант генерал Трепов вошел в его кабинет после гибели великого князя Сергея Александровича и бросил в лицо: "Убийца!" Именно он, Трепов, просил Лопухина выделить тридцать тысяч рублей золотом на усиление охраны Сергея Александровича - тот отказал: "Нас бомбисты шантажируют страхом, никто не посмеет поднять руку на его высочество, да и охраняем мы великого князя достаточно надежно". После того как Лопухина сбросили, Герасимов ч е р т о м ворвался в охранку, обозвал своих предшественников "гувернерами в белых перчатках" оттягал у "старичков" Рачковского и Ратаева - лучшую агентуру (Азефа в первую очередь) и начал все мять под себя: "Я научу, как надо работать!"

Люди, служившие в охранке, были лишены общественного интереса, однако п р о ф е с с и я гарантировала хорошие оклады содержания, возможность быстрого служебного роста, бесконтрольность в тратах казенных средств - каждый из них думал о себе лишь; о д е л е думали "постольку поскольку", ибо труд, лишенный заинтересованности, вырождается в штукарство, в унылое ремесло, в о т ч е т н ы й рапорт о количестве заагентуренных проходимцев и числе доносов, полученных от них. Именно это штукарство, эта м е л к о с т ь охранки подвигли старейшину российского политического сыска Рачковского на то, чтобы через пятые руки, з м е й с к и о т д а т ь эсерам Азефа, поскольку тот отныне перестал быть его личным агентом, сделавшись осведомителем конкурента - генерала Герасимова. Поэтому-то Николай Юрьевич Татаров и оказался фишкой в руках людей, страдавших ущербностью служебных амбиций, поэтому-то его аккуратно подвели к идее о целесообразности разоблачения Азефа. При этом была разыграна комбинация сложная и умная: Татарову было внушено, что сейчас, когда революция шла лавиной, он обязан думать о своем будущем и свою службу в охранке должен объяснить "товарищам" - узнай они об этом - страстным желанием разоблачить главного провокатора партии, члена ее ЦК и создателя боевой организации Азефа.

Начальник особого отдела Ратаев не мешал этому по иной причине: Азеф, отвечавший перед охранкой за освещение ц е н т р а л ь н ы х а к т о в - то есть за покушение на особ царствующей фамилии и ведущих сановников, - дал возможность своим "головорезам" казнить министра Плеве, не предупредил, сукин сын, сыграл "двойную", перекладывая при том вину на Ратаева: "Я вам сообщал вовремя, сами виноваты, что не уберегли". Поэтому ему, Ратаеву, устранение Азефа - а устранение разоблаченного провокатора у эсеров являлось однозначным - было выгодно, прятало концы в воду.

...Попов долго р а з м и н а л Татарова, заметив во взволнованном визитере слом после своего вопроса, отступил, начал вспоминать работу против анархистов, дал собеседнику успокоиться, а потом подкрался снова:

- Так что же произошло? Объясните толком, Николай Юрьевич, мне ведь в потемках трудно вам помогать.

- Простите, я не имею чести знать ваше имя и отчество...

- Игорь Васильевич меня зовут.

- Очень приятно... Так как же выходит, Игорь Васильевич, - улыбнулся Татаров, отошедший в надежных стенах охранки от ужаса, - сами меня корили за то, что расконспирировался... Я ведь только столице подчинен...

- Тогда в столице и просите о помощи, - лениво ответил Попов, зорко заметив наступившую успокоенность собеседника. - Вы ж ко мне пришли не чай с бубликами пить, как я понимаю.

Татаров спросил разрешения закурить, раздумывал, как ответить, обжег пальцы, выиграв на этом еще какое-то мгновение, и наконец сказал:

- Недавно я был откомандирован в Женеву для того, чтобы увидаться с членами ЦК. Господа из охранного отделения Петербурга снабдили меня средствами для создания легального издательства эсеров: это, по мнению генерала Герасимова, будет центр, вокруг которого соберутся все руководители партии, подконтрольность, как понимаете, полная. Я сделал все свои... - Татаров быстро глянул на Попова, неловко поправился, - все наши дела за неделю, готовился уезжать домой, сюда, в Варшаву. А Чернов попросил задержаться, сказал, что надо обговорить подробности и уяснить детали, связанные с началом работы издательства.

Татаров глубоко затянулся, заерзал в кресле, вспомнив бледного Савинкова, когда тот пропустил его в квартиру Гоца; лица Тютчева и Баха, чужие, тяжелые, обернутые к нему в полуфас или профиль; в глаза никто не смотрел, словно бы опасались соприкоснуться.

- Николай Юрьевич, хочу просить вас ответить по чести, открыто, от сердца: каким образом вы получили деньги на издательство? - спросил тогда Чернов.