И переменилась долина реки Вуппер. Вода в реке стала еще гуще, кровавей – прибавились канавы, по которым текли стоки из красилен. Но прибавилось и людей на улице, и зданий.
Об этом он написал Марксу в Париж в первом же письме:
«…Вупперталь проделал во всех отношениях больший прогресс, чем за последние пятьдесят лет. Весь тон общественной жизни стал гораздо цивилизованнее, интерес к политике и оппозиционное возмущение стали всеобщими, промышленность сделала огромные успехи, выстроены новые кварталы, вырублены целые леса… Рабочие уже года два как достигли последней ступени старой цивилизации, и их протест против старого общественного строя находит свое выражение в быстром росте преступлений, грабежей и убийств. Улицы вечером весьма небезопасны, буржуазию бьют, режут и грабят, и если развитие здешних пролетариев будет идти по тем же законам, что и в Англии, то они скоро поймут, что протестовать таким способом против старого общества – как отдельные индивидуумы и путем насилий – бесполезно, и тогда они будут протестовать против него в своем всеобщем качестве, как люди, путем коммунизма».
Потом шли приветы Бакунину, Эвербеку.
В доме разговаривали негромко. Мама о чем-то совещалась со старой служанкой.
Энгельс прислушался, они говорили о будущей конфирмации сестер.
Рабочие!
Вам я посвящаю труд, в котором я попытался нарисовать перед своими немецкими соотечественниками верную картину вашего положения, ваших страданий и борьбы, ваших чаяний и стремлений… Я достаточно долго жил среди вас, чтобы ознакомиться с вашим положением…»
На мгновение Энгельс отложил перо…
Рукопись, лежавшая перед ним, была велика. Через несколько месяцев она станет солидной книгой…
Он написал ее здесь, в родительском доме, в своей крошечной детской комнате. Писал осень и зиму, обложившись английскими газетами и книгами. Но главными были не они, главными были разговоры с рабочими, «экскурсии» с Мери Бернс. Они запечатлелись точно, словно на дагерротипе, они оживали в душе, заставляли волноваться, едва Фридрих прикасался к ним в своей памяти.
«…Я хотел видеть вас в ваших жилищах, наблюдать вашу повседневную жизнь, беседовать с вами о вашем положении и ваших нуждах, быть свидетелем вашей борьбы против социальной и политической власти ваших угнетателей. Так я и сделал. Я оставил общество и званые обеды, портвейн и шампанское буржуазии и посвятил свои часы досуга почти исключительно общению с настоящими рабочими; я рад этому и горжусь этим».
Сначала Энгельс думал, что напишет книгу об истории общественного развития Англии. Положение же рабочих было бы в ней лишь темой для главы. Но потом он понял, что сейчас важнее писать именно о рабочих. Писать срочно. Он и Маркса торопил в те месяцы.
«Нам теперь нужно прежде всего выпустить несколько крупных работ – они послужили бы основательной точкой опоры для многих полузнаек, которые полны добрых намерений, но сами не могут во всем разобраться. Постарайся скорее кончить свою книгу по политической экономии; даже если тебя самого она во многом еще не удовлетворяет, – все равно, умы уже созрели, и надо ковать железо, пока оно горячо».
Недовольные правительственной политикой появлялись во всей Германии – во всех классах. Газеты писали о конституции и равных правах. Восстание силезских ткачей растревожило умы. Прежде о техническом прогрессе говорили лишь с воодушевлением. Благодаря ему, прогрессу, города спешно соединяли железными дорогами, на реки вышли пароходы, фабричные корпуса поднялись выше дворцов. Все чувствовали, что время пошло быстрее, что мир уже не тот. А летом, после восстания ткачей, Германия вдруг обнаружила, что и у нее появился собственный рабочий класс. Всюду стали организовывать собрания, дискутировали о жизни нового класса, о его будущем, основывали общества для его просвещения.
Энгельс выезжал на эти собрания в Кельн, в Бонн, в Дюссельдорф. Всюду он находил людей с добрыми намерениями, настроенных социалистически, связывал их друг с другом.
Им были необходимы книги. Книг пока не существовало.
«Пока наши принципы не будут развиты в нескольких работах и не будут выведены логически и исторически из предшествующего мировоззрения и предшествующей истории как их необходимое продолжение, никакой ясности в головах не будет и большинство будет блуждать в потемках», – писал он Марксу.
И потому сам спешил с книгой «Положение рабочего класса в Англии». Посвящение ее заканчивалось так:
«И видя в вас членов этой семьи „единого и неделимого“ человечества, людей в самом возвышенном смысле этого слова, я, как и многие другие на континенте, всячески приветствую ваше движение и желаю вам скорейшего успеха.
Идите же вперед, как шли до сих пор! Многое еще надо преодолеть; будьте тверды, будьте бесстрашны, – успех ваш обеспечен, и ни один шаг, сделанный вами в этом движении вперед, не будет потерян для нашего общего дела – дела всего человечества!
Бармен (Рейнская Пруссия),
15 марта 1845 года.
Ближе к полудню появлялся почтальон.
Письма приходили в основном Фридриху. Отец получал корреспонденцию в конторе.
Эти письма осматривали, обнюхивали, а потом отец брезгливо передавал их старшему сыну.
Теперь отец знал, что письма сыну идут от коммунистов.
Отец горестно вздыхал и обращал на Фридриха печальный взгляд.
– Как же ты попал в такую ужасную компанию! – Лицо отца было благочестивым, словно во время молитвы.
В Эльберфельде, в самом большом зале, в лучшем ресторане города Энгельс и Мозес Гесс устроили дискуссии о коммунизме. В первый вечер было сорок человек. На другой вечер – сто. На третий собралось больше двухсот.
За столиками солидно сидела денежная знать, но были и мелкие лавочники. Отдельно, будто они собрались на особое заседание, присутствовали прокуроры и все члены окружного суда. Сам обер-прокурор решил поучаствовать в дискуссии.
Энгельс смотрел на четырех, жмущихся в дальний угол рабочих – их послали делегатами с фабрики.
– Ну хорошо, вы здесь рассказывали об английских и французских делах, а нам-то до них что за интерес? – спросил обер-прокурор Фридриха. – Почему вы считаете, что коммунизм исторически обязателен и для нас, немцев?
И Фридрих вновь рассказывал о преимуществах, которые коммунизм принесет любому члену человеческого общества.
– Мы вовсе не хотим разрушать подлинно человеческую жизнь со всеми ее условиями и потребностями, – убеждал он, – наоборот, мы всячески стремимся создать ее.
Теперь после дискуссий в Вуппертале многие заговорили о коммунизме и любая статья, публикация о нем расхватывалась мгновенно, как когда-то расхватали журнал с его «Письмами».
Энгельс со дня на день ждал «Критическую критику». Маркс увеличил ее до двенадцати листов и назвал «Святым семейством». Энгельс просил снять свое имя с обложки. Он-то думал, что то будет брошюра, написал всего листа полтора, и то не требующие глубоких изысканий. Маркс же, наоборот, первым поставил имя Энгельса.
Последнее собрание в гостинице «Штадт Лондон» закончилось поздно ночью. Энгельс остался до утра у Гесса, а когда вернулся домой, его встретили все те же благочестивые унылые физиономии домашних. Речи их были загадочны.
– Возможно, именно в Англии ты приобрел скверные привычки, но в родном городе поведение твое бросает тень на сестер и братьев. Ведь младшая сестра твоя несколько дней назад пришла с конфирмации, подумай хотя бы о ней, – проговорил мрачно отец, – но нет, видимо, беспутство дороже тебе, чем честь близких.
Мама плакала.
– Фридрих, милый, ведь не может быть, чтобы у тебя, такого красивого и умного, не было девушки. И что скажет она, если узнает о твоем ужасном поведении? Такой чистый – и в этот дом!