– Это не так просто, дорогой Иосиф.

– Было бы просто, меня бы не послали вас уговаривать.

– Учтите, что ни на какие уступки в теории мы с Марксом не пойдем. Программа должна быть на основе научного коммунизма без слащавых фантазий и заговорщицкой тактики.

– Именно потому мы и обращаемся к вам. К Марксу и к вам, Энгельс. Вы нам и напишите программу. У нас хорошие парни, настоящие пролетарии, но пророки-путаники насоздавали столько теорий, что в голове у наших парней хаос. Вы с Марксом поможете им.

Конгресс в Лондоне начался второго июня. У Маркса не было денег на дорогу, и брюссельских коммунистов представлял Лупус. Энгельсу деньги собрали парижские общины.

Конгресс заседал тайно, восемь дней. Энгельс выступал ежедневно, иногда по нескольку раз.

В первый день он предложил изменить само название Союза.

– Каждый может о себе утверждать, что он желает справедливости вообще. Мы же выступаем против существующего общественного строя и частной собственности, и потому более верное название нашего Союза – «Союз коммунистов».

Большинство делегатов с этим предложением согласилось.

– Я думаю, что и старый девиз: «Все люди – братья» тоже нам не подходит. Ни с попом, ни с королем у нас семьи не получится. Предлагаю революционный классовый лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Этот лозунг решили напечатать эпиграфом к проекту устава.

Проект программы составили из двадцати двух вопросов и ответов. Назвали его «Коммунистический символ веры».

В последний вечер Энгельс и Молль долго бродили по узким улицам лондонской окраины. Молля несколько раз останавливали люди в затрепанной плисовой одежде.

– Эй, что за джентльмена ты подцепил? Уж не правительственный ли это инспектор?

– Почти угадали, – отшучивался Молль. – Этот джентльмен написал честную книгу о вашей жизни.

– Да ну! – удивлялись встречные. – Жаль, что мы не умеем читать по-немецки, а то поставили бы ему кружку эля.

– Маркс нам должен аплодировать: научный коммунизм утвердился в нашем Союзе накрепко, – сказал при прощании Молль.

– Боюсь, когда Маркс доберется до «Символа веры», мне придется краснеть. Несколько утопических идей все же туда вписали.

– Поэтому мы и поручили вам с Марксом как следует поработать над программой. Осенью соберем новый конгресс, и тогда уж утвердим как надо.

Григорий Михайлович Толстой уехал вместе с женой в свое казанское имение. Он завел для крестьян своих лазарет, сам на тарантасе ездил лечить больных, основал школу. По утрам к дому его собирались крестьяне, спрашивали совета.

Соседи-помещики принялись писать доносы. Они докладывали, что Толстой проповедует своим крестьянам вольнодумные идеи.

Летом в гостях у него были молодые литераторы, друзья. Был Панаев с женою. Был Некрасов.

В саду на большом столе гудел самовар. Гости не спеша пили чай, обсуждали политические и литературные новости.

– Трудно живется Белинскому. Из «Отечественных записок» Краевского он уходит. Краевский – это же делец, откровенный эксплуататор молодых талантов! А куда пойдешь?

– Мы с Мишелем Бакуниным в Париже часто говаривали про Белинского, – стал рассказывать Толстой. – Бакунин считает, что место Белинского в Европе, в русской колонии эмигрантов. Он бы не статейки пописывал в подцензурные журналы, а европейскими делами ворочал.

– Да одно слово правды, сказанное Белинским в статье, важнее сегодняшней России, чем вся бакунинская игра! – не согласился Некрасов.

– А в одном все ж Европа права. Глядите – там как появится оригинальный человек, так и заводит свой журнал. А у нас – все бы только жаловаться друг другу. Возьмите да и обзаведитесь собственным журналом. Я эту идею еще в Париже надумал, когда мою квартиру посещали мыслящие люди. И Белинского бы поддержали.

Всю ночь хозяин и гости обсуждали, какой журнал лучше купить. И наконец их озарило: да «Современник» же! Начали издавать его Пушкин и Плетнев, а теперь Плетнев едва тянется.

Так родился заново знаменитый журнал «Современник». Совладельцами его стали Некрасов и Панаев, литературную работу повел Белинский. Иван Сергеевич Тургенев тоже много хлопотал при основании журнала. И в первых номерах печатались его «Записки охотника».

К весне 1847 года все, кто был близок к «Современнику», поняли, что Белинского надо немедленно лечить. Врачи говорили, что его легкие спасут лишь недавно открытые воды в Силезии. Деньги на лечение собирали близкие к «Современнику» литераторы. Триста рублей серебром передал Герцен, покидавший Россию.

Павел Васильевич Анненков получил письмо о Белинском в те дни, когда жил в Париже, собирался путешествовать по Италии и византийским древностям. Путешествие Анненков немедленно отменил. Он решил встретить Белинского, быть вместе с ним месяцы лечения, помогать деньгами и своим знанием немецкого.

То же самое решил и Тургенев, живший в Берлине.

29 мая 1847 года Анненков приехал в Зальцбург и сразу же на длинной пыльной улице встретил Тургенева и Белинского. Они возвращались с вод домой.

Он едва узнал Белинского. Это был старик в длинном сюртуке, в картузе с прямым козырьком. Он тяжело опирался на палку и дышал трудно, с хрипами. Особенно поразило в те первые секунды белое, фарфоровое его лицо.

Анненков поселился в том же доме на втором этаже и немедленно отправился к доктору.

– Да, ваш приятель очень болен, – ответил, вздохнув, врач.

– Что за филистерская публика здесь! Удивляюсь! – говорил каждый раз Белинский, возвращаясь от источника. – И в ресторане, и на улице, и около вод – одни бюргеры. Они, конечно, люди добродушные, но тупые и безвкусные.

– А вот почитай другого бюргера. – И Анненков предложил Белинскому Штирнера «Единственный и его собственность». – Очень современная книга.

– Верно. В Берлине книга эта наделала шума, – подтвердил Тургенев.

– Как сказал в Брюсселе мой знакомый социалист Энгельс, книга эта, возводя эгоизм на степень политической доблести, устраивает, в сущности, дела буржуазии.

– Энгельс?.. Это не тот ли Энгельс, о котором Толстой рассказывал после Парижа? Мы читали его в «Немецко-французских ежегодниках». А еще однажды его брошюру против Шеллинга приписали Мишелю Бакунину, – стал вспоминать Белинский.

– Я застал его в Брюсселе. Как раз они вместе со своим другом Марксом писали большую книгу против Штирнера, Бруно Бауэра и прочих.

– Сейчас про Бауэра говорят мало, – поддержал разговор Тургенев.

Белинскому стало лучше, и вместе с Анненковым они решили совершить прогулку по окрестным местам.

Взяли извозчика и едва отъехали полверсты, как встретили странную группу людей. Босой оборванный крестьянин, запряженный в телегу вместе с двумя малолетними детьми и собакой, везли черный каменный уголь.

– Кто такие? – спросил Белинский удивленно.

– Здесь их много, – успокоил Анненков. – Силезский ткач с семьей. Потерял работу и возит уголь во Фрайбург.

И в самом деле такие группы стали встречаться все чаще.

– Да и домишки здесь – смотри, какие нищенские, не лучше, чем в России в захудалой деревеньке, – удивлялся Белинский. – Смотри-ка, слеплены из глины, и все наперекосяк.

Когда они приблизились к следующей деревне, игравшие на улице раздетые дети, едва завидев их, упали на колени и протянули навстречу руки.

– Ну знаешь, у нас крепостные, а милостыню всей деревней не просят!

– Так тут кругом и живут те самые силезские ткачи, что в сорок четвертом году восставали. От хорошей жизни восставать не стали бы.

– Ужас! Я смотрю, нищих здесь больше, чем у нас взяточников. Приедешь в такое место, так и поймешь значение этих слов – пауперизм да пролетариат. Смотри, вон мужик просит – у него и руки здоровые и по лицу видно, что он трудолюбив, честен и заработать бы готов, неужели для него нет работы? Так это и есть тот самый пролетарий? Смотри, он даже лицо свое отворачивает, чувствует позор, видно, что он не нищий по ремеслу.