На ферму! К телятам, к поросятам, в звено, в бригаду, куда угодно! Там лучше. Ведь не одни крикуньи грубые, — были там и друзья… Ты их не оценила, не спросила совета, они бы поняли, поддержали, не дали бы на съедение… Как она докатилась до этого? Вокруг люди, заводские коллективы, столько радостных лиц видела в городе!.. Где-то есть любовь. Есть настоящие человеческие отношения, правдивые, честные, поэтичные… И тут вот молодежь собирается вечерами, смех девчат и парней, песни, радиолы, почему же ты не среди них? Неужели ты отброшена, состарилась душой? Неужели бы они оттолкнули, не приняли тебя? Или сама виновата? Твое недоверие ко всем, подозрительность, твоя скрытность — это они тебя довели… Что же делать теперь? Бежать? В окно выскочить и бежать, лететь поселками куда глаза глядят? Сумасшедшая, скажут. Не от ножа, не от банды, — от сватовства, как оглашенная, убегает. Посмешищем станешь — и все. Надо было не сидеть здесь, не поливать часами ту клубнику, чтоб она сгорела! На завод нужно было сразу, где коллектив, где ты трудом, лютым трудом добыла бы себе достоинство и честь. Почему-то вспомнились прежде всего те корпуса комбината, что за дамбой слева, как идти к Днепру, за забором колючим, через который Семка доски-шабашки таскает. Не надо ей никаких шабашек! Ничего не надо. Она хочет честно жить и любить того, кого душа выберет!

Кое-как причесалась и принялась наскоро собирать свои небогатые пожитки. Сейчас же, не откладывая, — на кладбище, в бурьянах переночуешь! Иначе не вырвешься. Торопливо, комком втиснула все в чемоданчик. Налегла, стала закрывать. За этим занятием и застал ее, неслышно войдя, дядя Ягор.

— Елька! Что ты надумала? Люди ведь уже собираются!..

Повернула к нему раскрасневшееся, пылающее ненавистью лицо.

— А я вас просила их звать?

— Но ведь замуж…

— Замуж? Я уже была там! Слышите? Была! И больше не хочу.

— Это же только помолвка, — растерялся Ягор. — Помолвка, смотрины или как там оно называется… Соберемся, побеседуем…

Елька сидела возле чемодана, сжав руками лицо, уставилась в пол. В горестной позе девушки было что-то такое, что проняло и Ягора. Какая-то давнишняя боль ожила, присел с племянницей рядом, успокаивающе дотронулся до ее плеча:

— Я ведь тебе кровная родня, доченька… Никого из рода больше у меня не осталось… Ну, умру и я. Бери этот огород, хату. Но разве ж она даст тебе защиту в жизни? Не век же одной. Трудно, трудно, доченька, жить человеку в одиночестве.

Елька дала волю слезам. Поникшие плечи ее дергались в глухом неутешном горе. Было жаль себя, но и дядю Ягора тоже жалко. Одинок он. И что зла тебе не желает — тоже правда…

— Голова у тебя болит? — заботливо спрашивал родственник. — Ляг… полежи… отойди…

Встав, Ягор осторожно, как от больной, попятился, отступил к дверям. Вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

Ельку охватило бесконечное равнодушие ко всему. Бывает же человеку так: и жить не хочется, и умирать рано.

А когда собирались под грушей к вечернему столу, то Елька, уже с сухими глазами, аккуратно причесанная, заняла место перед букетом спрыснутых Шпачихой холодных роз. Села, выпрямилась, придав лицу выражение горделивое, почти высокомерное.

Лобода Владимир Изотович, сидевший рядом с Елькой, держался осторожно, поглядывал на соседку с опаской. Только иногда, боясь прикоснуться, вытягивал голову в ее сторону, предупредительно, негромко спрашивал:

— Еля, тебе это… или то?

Он вроде бы стеснялся своей предупредительности и того, что все замечают его смирение, но, в конце концов, такая красавица перед вами, разве ж не стоит она того, чтобы за нею поухаживали? Яркая, по-степному смуглая, была она сейчас просто ослепительна в своей красоте, оттененной строгостью. Тщеславию жениха втайне льстило, что эта красота девичья со временем будет всецело принадлежать ему. В то же время Лободу не покидало какое-то смутное опасение перед Елькой, перед тем ее напряженно сдерживаемым чувством, которое и под покровом напускного спокойствия угадывалось в ней. Именно это и причиняло тревогу Лободе. Чувствовал, что достаточно малейшего промаха с его стороны, одного не так произнесенного слова, и Елькина сдержанность взорвется, разлетится вдребезги, и всем сразу станет очевидной скандальная правда ее сопротивления этому сговору, гневная истинность чувства, которое непримиримо в Ельке живет, все время давая ей преимущество и превосходство над Лободой.

Излишне говорить, какой тут требовался такт, тонкость обращения, надо было шелками преданности и забот окутывать упрямую Елькину душу. Только и слышала от него это «Еля» да «Еля». Отвечала ему весьма сдержанно, не поворачивая даже головы в его сторону, а то и вовсе никаким знаком не проявляя своих желаний.

Унылым был этот сговор. Без лишних слов ужинали старшие. Шпачиха, эта вчерашняя буянка, сидела принаряженная, тихонькая, как святая. Сегодня она только пригубила рюмочку, поднесла к поджатым губам и тотчас же отставила подальше: не употребляет. Владимир Изотович изредка скучновато перекидывался словом с Семой-шабашником, каким-то образом очутившимся рядом, то есть как бы в роли свадебного дружка, хотя никто его на такую роль и не приглашал. По-рабочему основательно опустошали тарелки сыновья Владычихи, Владыка Мусий и Ладимар Владыка, оба с горячей работы, из прокатного: они даже переодеться не успели, возвращаясь с завода, просто завернули сюда, чтобы поужинать, не утруждать дома жен. Обручение здесь или развод или еще что, а поужинать после прокатки можно, — и они уплетали молча, подчистую сметали все, что перед ними появлялось. Потом один из них, основательно подкрепившись, заметил, что кухня здесь не хуже, чем в заводском профилактории.

Орлянченко Ромчик, почему-то явившийся на вечер в черных очках, будто его ослепляло солнце, теперь, демонстрируя хорошие манеры, работал вилкой и ножом, расположившись в конце стола вместе с компанией патлатых своих приятелей, которых вообще никто сюда не звал, — по собственной инициативе пригласил их Ромчик на эту невеселую помолвку. Не снимая и за столом свои гангстерские очки, Ромчик время от времени отпускал что-то смешное приятелям, а они в ответ, не совсем соблюдая приличия, прыскали в кулаки. Потом Орлянченко стал хвастать, что он теперь на своем заводе ударник производства, и, возможно, получит в премию туристскую путевку в одну из дружественных стран, и тут же рассказал, как один их заводчанин ездил в Прагу и какой там с ним вроде бы приключился случай. Поскольку дома он привык нарушать, никогда не соблюдал правил уличного движения, то и там, в гостях, он будто бы перешел улицу в недозволенном месте и поскорее нырнул в толпу, однако товарищ полициант, догнав, его по-дружески огрел резиновой дубинкой так, что почтенный турист аж присел, съеженно оглянулся: за что, мол? И вот тут страж тамошнего порядка сразу догадался, что перед ним гость, человек приезжий, снял фуражку и извинился. Но турист наш домой вернулся с условным рефлексом: как перехожу улицу, говорит, еще и сейчас мурашки по спине бегают!.. История была не совсем уместная и неведомо зачем рассказана, но и ее выслушали. Ромчик Орлянченко в этот вечер был в ударе, чувствовал себя привольно, поскольку родители его сюда не явились, не было и слепого танкиста, с которым Катратый еще днем договаривался, что тот придет со своим баяном. Вместо музыканта пришла жена его Наталка, а о Косте выдумала, видно, на ходу: баян неисправный (хотя днем об этой неисправности не было и речи).

Наталка, конечно, мгновенно очутилась за столом, как только Володька кивнул ей, приглашая, хотя при этом он с легким укором заметил:

— Не годится, Наталка, без мужа… Вроде соломенная вдова…

«Соломенная вдова» ответила, что вряд ли можно скучать среди таких кавалеров, и взглянула в сторону Ромчиковых приятелей, которые никого, кажется, не собирались развлекать, наоборот, сами ждали развлечений. Орлянченко исчерпал свой репертуар, и снова становилось скучно. Хруст еды, постукивание вилок, и даже слышно было, как ежи посапывают в саду, выйдя на ночную ловлю. Танкиста с баяном явно тут не хватало; была бы его музыка, может, хоть она бы развеяла общую неловкость, скованность, какую-то неполноту этого… сговора, помолвки, или бес его знает, что оно тут и происходило.