Лобода, почувствовав настроение масс, попросил Ромчика организовать что-нибудь «в смысле музыки», — хозяин двора, дескать, радиолы не держит, транзисторами не забавляется. Поскольку представился удобный повод уйти, Ромчик охотно откликнулся, сказал, что транзистор для него не проблема, встал из-за стола и, поддернув свои плотные, вытертые сзади добела техасы, расхлябанно потащился к калитке. За Орлянченко потянулись и его дружки, которым сегодня так повезло — вместо ресторана удалось у деда попировать на дармовщинку. Слышно было, как на улице эта братия дружно, сыто заржала.

Без Орлянченко за столом стало еще скучнее. И не пилось, и не елось, приуныла даже Наталка. Но встать да уйти, по примеру длинноволосых, тоже было бы невежливо, неучтиво. Не годится обычай ломать. Могла бы, конечно, вниманием стола завладеть Шпачиха, сумела бы воздать надлежащую хвалу невесте, но и квартальная, будучи особой деликатной, сдерживала себя, вместе с другими старухами лишь изредка, украдкой, окидывала глазом эту строгую избранницу Лободы, ее густо смуглое, привлекательное, с тонкими чертами лицо. Ровный нос, тугенькие губы, необычный, с прозеленью цвет глаз… Только непроницаемым было это грустное юное лицо, ничем не выдавало, что там клокочет в душе.

Вместо Орлянченко, обещавшего музыку, вскоре явился, хлопнув калиткой, один из его патлатых дружков, подошел к Ельке, нагнулся к ее плечу:

— Вас там зовут.

Она встрепенулась:

— Кто?

— Один знакомый.

Лобода насупился:

— Какой еще знакомый? — исподлобья взглянул он на этого нахала посыльного. — Если кому надо, пусть зайдет, здесь все свои!

Парень ухмыльнулся, отступая в сумрак, а в это время гулко хлопнула калитка, и из-за угла дедовой хаты вышел на свет необычно-бледный, в дорожной спортивной куртке Микола Баглай. Можно было подумать, что хлопец навеселе, если бы не знала Зачеплянка, что он не пьет, — такой необычной была его бледность, усиленная электрическим освещением, и, этот суровый излом бровей — черных, густых, баглаевских.

Внутренне вздрогнув, Елька смотрела на него с тревогой, почти с молящим выражением, в глазах ее застыли и страх и ожидание.

Баглай улыбнулся ей:

— Можно вас на минутку?

Она сразу встала. Может, слишком даже поспешно встала, удивив этим присутствующих. Без единого слова, с молчаливой готовностью подошла она к Баглаю, позволила взять себя под руку. И по тому, как они, уже в паре, направились к калитке, как уходила Елька, даже не оглянувшись на оставшихся у стола, с каким-то вызовом неся свою баламутную голову, все поняли, что эта их «минутка» может затянуться надолго. Бывает, такие минутки затягиваются на всю жизнь!

Все молчали, ошарашенные.

— Вот так кино! — только и промолвила среди тягостного молчания Шпачиха.

Кипящий гневом Лобода послал в сторону Шпачихи уничтожающий взгляд, видимо считая старуху изменницей. Затем, ни на кого не глядя, нахмуренный, как туча, поднялся из-за стола и, не проронив ни слова, тяжело поплелся в темень Ягорова сада.

Музыки не было, Орлянченко с транзистором так и не появился, однако оказалось, что только теперь и можно было погулять по-настоящему.

Первой с каким-то лихим разудалым выкриком осушила полный граненый Шпачиха и пустилась в пляс. Сема-шабашник затянул песню, к нему присоединилась Наталка и братья Владыки, развеселился даже Катратый.

— Вот тебе наша шашлычная, — крикнула в сторону сада, вновь присаживаясь к столу, Шпачиха. — Вот тебе и навстречу пожеланиям трудящихся!

Теперь, не скрывая подробностей, стала она рассказывать, как просил ее Лобода «провести соответственную работу среди Ельки», — гостинец привез, и как — взяв на душу грех — она долго уговаривала девушку, а потом пришла домой и, поверите, аж заплакала!

— Да как же это я, думаю, на гостинец совесть променяла? К тому же квартальная, а в прошлом — героиня четвертой домны! Весь стаж жизни правдой добыт, а тут сплоховала, покривила душой!.. Бес какой-то попутал. — И опять прокричала в сад: — Не прячься там в кустах, Володимир!.. Родительницы твоей нет в живых, так хоть мы за нее скажем… Как нянчила она тебя, как любила, младшенького… Соколом жизни хотела тебя вырастить, да ты бы и мог, по примеру старших братьев, быть соколом жизни! А ты? По блату жениться решил. Где твоя совесть — в груди или в сейфе на замке? Кем ты становишься, подумай! О родительнице своей подумай! Может, хоть ее любовь из могилы тебя всколыхнет!..

Шпачиху слушали и не слушали, у всех теперь отлегло от сердца; стало вдруг ясно, что здесь затевалось нечто недоброе, и они в этом недобром принимали участие, и только с уходом Ельки освободились от ложности своего положения, от стыда, от принужденности и фальши, им навязанных. Братья Владыки, забыв, что уже собирались уходить, снова затянули песню в два голоса. Разгоряченная Наталка, повиснув на их плечах, подхватила высоко, и, словно на ее зов, как из-под земли, вырос законный ее Костя-танкист с исправным баяном и лихо растянул мехи на всю грудь. Компания Орлянченко тоже вернулась, и сам Ромчик появился, смирненький, с наивной усмешечкой, как будто ни в чем и не был замешан.

Только той пары, что отлучилась «на минутку», здесь так и не дождались.

Впрочем, о них уже и не думалось. Песня, взметнувшись ввысь, поманила, позвала в этот вечер многих, кто поначалу отказался, кто бойкотировал, каждый на свой лад, эту псевдопомолвку, ложные эти смотрины. Зачеплянка ожила, один за другим стали появляться во дворе у Катратого работяги, которые, отработав вторую смену, готовились было уже ко сну, примчалась и Баглаева Верунька — круглолицая, полненькая, в белоснежной косынке. Катратый ни на кого не затаил обиды за давешний отказ, принимал радушно, как прежде когда-то умел. Угощая Веруньку, охмелело взывал к ней:

— Режь гусей, Верка! Бери нож и режь их, окаянных, вон они под сараем гогочут!

А потом оборачивался сердито к саду:

— Где же тот… изуит?

— Иезуит! — скромно поправлял его Ромчик.

— Изуит! — гремел Катратый еще пуще.

Давно так не гуляла Зачеплянка. Уже и те, кому надо было в ночную, промчались на велосипедах к собору, а со двора Катратого никто не уходил. Это ж Веселая! Должны повеселиться, раз уж собрались. Людей радовало, что все так счастливо обернулось, радовала песня, объединившая всех, радовали те двое, которых до сих пор нет. Это по-зачеплянски! Вот так надо жить: пришлось по сердцу — подошел, взял за руку и повел! На такой шаг без любви духу не хватит! Только любовь дает право на это!

— Безголосые, ну-ка петь! — вовлекала Верунька в компанию и Ромчика с его друзьями, которые, и вправду не умея петь, только скалили зубы, прячась друг за друга. — Эх, вы, бестолочь безголосая! На пластинки перешли? Пойте, иначе у вас и связки голосовые усохнут!

За полночь уже перевалило, а песни в Ягоровом дворе не утихали. Не заботилась о дне грядущем Зачеплянка сегонощная, не спешила ко сну, вся была в буйном хмелю веселья, в тех белых гусоньках, что «гиля-гиля та й на став», в «козаченьках», что «засвистали похiд з полуночi…».

А под самый конец Шпачиха впряглась в тачку, — надо ж было почтить хозяина, купнуть его в саге. И они покатят, повезут старого каталя на железной одноколесной тачанке, что тачкой зовется! Всем гульбищем, всей веселой оравой повезут его с хохотом да гуком к излюбленной своей саге, вывалят прямо в одежде в теплую воду, в заросли роголистника, всполошив звезды саги да спящих заиленных карасей! Повезут, по свадебному обычаю, покатают хозяина, а он и вырываться не станет, ибо таков и есть зачеплянский обычай, в избытке чувств только покрикивать будет из тачки: «Режьте, режьте всех гусей моих!..» И проглянет в нем тот прежний Катратый, широкая натура, у которого весь урожай клубники мог сразу, одним духом в музыку оркестра перейти!

Даже в темень, в безлунную ночь Днепр у заводов не гаснет. Не гаснут ни сага, ни Радута — большое камышовое озеро среди кучегур. Бурое небо придает им свою окраску, огненный палевый отблеск. Будто всю ночь утренняя заря красит эти тихие воды. Ночь окутывает кучегуры, сплошная темь стоит над степью, а багряные зеркала озер приднепровских светят и светят ввысь пилотам, птицам, запоздалым рыбакам, четко отражают на своей розоватой поверхности тени камышей. А если запоздалая парочка станет на берегу, то и ее силуэт на зеркальной рдеющей глади отразится…