— Но они же не напишут, — добавила Жанна, — почему я от своего ответственного Лободы сбежала! Разве напишут, что он всю жизнь мне исковеркал! Весеннюю мою душу опустошил!..

— Пойдемте отсюда, — с беспокойством заговорила гейша, инстинктивно закрывая лицо, как будто опасалась, что ее тоже сейчас сфотографируют скрытым объективом, чтобы завтра выставить на обозрение вот здесь, среди спекулянтов и пьяниц…

— Не бойся, Эра, — успокоил гейшу мордастый. — Сеньор с тобой.

Побрели дальше. Шли вразвалку, вялой походкой разочарованных, тупо скучающих. Сзади них плелась еще компания запоздалых скитальцев. Компания громко отмечала стройноногость Таратутиной спутницы, пока он не обернулся:

— Вы жаждете конфликта, граждане? Предупреждаю: контуженый.

А татуированный его приятель дал добавочное пояснение:

— У нас сегодня праздник. Отмечаем двухмесячный юбилей возвращения одного из нас оттуда, где дюдя… Где под носами у таких сопляков, как вы, замерзает… Так что советую сохранять дистанцию. Зачем портить и нам и себе эту шикарную неоновую ночь?

Компания без сопротивления отстала, возможно, кто-то из них узнал в низкорослом знаменитого Обруча. Обруч этот действительно недавно возвратился из «родных» ему, как он говаривал, «богатых ископаемыми колымских краев». Его взяли на шлакоблочном — на шлакоблочный он и вернулся.

— А что же Витя молчит? — сказала Эра. — Это ведь в его честь был банкет!

— Бой у нас отличается скромностью. — Таратута обнял рукой своего «боя». — А вот первую получку обмыть — это было красиво с твоей стороны. Считай, что сегодня мы тебя посвятили во взрослое и довольно избранное общество.

— Витя, ты уже взрослый? — захохотала, поглядев на юного арматурщика, Жанна. — Ты больше не фабзаяц? И уже, наверное, жаждешь любовных наслаждений?

— Но прежде ты должен выслушать лекцию моего мужа, — улыбнулась чернокудрая гейша. — Лекции о любви — это его козырный туз. Читает — заслушаешься! Старушки-пенсионерки плачут.

— Оригинально! — сказал Обруч. — Пока высокочтимый лектор где-то обучает трудящихся, как нужно любить, — юная пани лекторша, наша прелестная Эра, коротает вечер в приятной и в общем-то трудоустроенной компании… Каждому свое, как сказал философ.

— Никого он ничему не обучает, — заметил Таратута. — Цитатам о любви больше никто не верит. Отбарабанил свое, сорвал монету и спит в данный момент крепким сном командировочного.

— Бедный мой лектор, — впала в сентиментальность гейша. — В убогой районной гостинице ночь коротаешь… районные блохи тебя кусают… Дорогусенький мой. Всем читаешь лекции о любви, а сам любить так и не научился. Умрешь, не ведая, что это такое — любовь!.. — И, вызывающе покачивая бедрами на ходу, она уже декламировала: «Осень была. Моросил нудный атомный дождь. Двое сидели на берегу, вспоминая далекие доатомные весны…» Так будут начинаться когда-нибудь атомные романы. — И, остановившись, воскликнула с болью: — Неужели эти прекрасные ночи — уже последние? Неужели для археологов будущего мы только… античность?

Электрические часы на углу показывали им позднее время.

Рыжеволосая в припадке любопытства стала расспрашивать у Таратуты, за что его из Индии досрочно отправили в Союз.

— Говорили же тебе, — пояснил Обруч за приятеля, — всего и греха-то, что темнокожих девиц в гостиницу водил…

— А скажи, темнокожие лучше нас?

Внимание их привлекла витрина ателье для молодоженов. Накрахмаленное подвенечное платье кисейной пеной окутало манекен.

— В таком белоснежном платье — под венец! — воскликнула бывшая жена Лободы. — Мечтала и я — чтобы под венец… Чтобы ночью, при свечах, с музыкой органа… В Риге я слушала орган в соборе. Это такое… Такое… Ничего подобного я в жизни не слышала. Ничего лучше и не услышу. Фуги Баха! Укради меня, Таратута! Увези, повенчаемся в соборе!

— Воробьи там венчаются, — прогудел Таратута, имея в виду зачеплянский собор. — К тому же ты разведенная. А разведенных не венчают.

Обруч заметил, что вообще не понимает, как тот собор до сих пор не развалили. И ведь немногое надо — всего ящик взрывчатки. А Таратута танки вспомнил. Было же, мол, сразу после войны, парни-танкисты умели ночами промышлять. Поедут из города якобы на ночные маневры, магазинчик сельский у дороги будто невзначай зацепит танк плечом и — угощайся, братва, есть что выпить, закусить.

— Сам выдумал? — усмехнулась Жанна.

Таратута лишь гримасу скорчил: мол, хочешь — верь, хочешь — не верь. И, разглядывая витрину, по-дружески спросил «боя»:

— Витя, скажи, разве не приходит к тебе иной раз желание… подойти и по витрине трахнуть чем-нибудь тяжеленьким?

— Зачем? — удивился подросток.

— А так. Чтобы раз! — и вдребезги!.. Неужели не хочется?

— Нет.

— Значит, не обрел ты еще… фермента свободы, — сказал татуированный Обруч. — Возбудителя абсолютной свободы нет в организме. А посему теленок ты еще.

— Не ругайся, — оскорбленно нахохлился хлопец.

— Это по-дружески. Человека, которого я не уважаю, матом никогда не обложу. И запомни: на лидера не обижаются.

— Лидер, у тебя несносный характер, — заметила Эра.

— Возможно. Как писал один в заявлении в свой заводской коллектив: «Поскольку у меня очень скверный характер и я не смогу ужиться с соседями по камере, прошу взять меня на поруки…»

Возле кинотеатра компанию оттеснил в сторону поток людей, выходивших с последнего сеанса. «Фабзаяц» заметил в толпе своих заводских парней и невольно отступил под дерево в тень, не хотел, чтобы его видели в пьяной компании. Взволнованные девушки, возможно, студентки, проходя мимо, делились впечатлением от фильма, в их глазах блестели слезы; валом повалили зрители и из театра, рассыпались во все стороны по малолюдному уже проспекту. Обруч, положив руки на плечи своих дам, стоял между красавицами в небрежной позе и, пропуская толпу, говорил почти растроганно о том, как много еще на свете людей, которые не сидели по камерам, не ощущали часового за плечами, не выслушивали приговора себе…

Толпа схлынула, Витя снова вышел из тени, бледный от выпитого, синий от неона. Вышел и тут же снова попятился испуганно; неподалеку проходили дружинники, среди них две заводские арматурщицы, он их узнал. Ступают размеренно, солидно, немного даже рисуясь своими красными повязками. Окинув компанию Обруча посуровевшими взглядами, дружинницы прошли с ровным перестуком каблучков, за ними, еще суровее, продефилировали парни-дружинники в наглаженных брюках, и Обруч снова заговорил о том, что это же просто идиллия, заводские хранительницы порядка, они даже понятия не имеют, сколько мрачных прожженных «криминалистов» сейчас укладываются на нарах после отбоя, в режимных своих лагерях.

Витя спросил, правда ли, что блатняк ни за что не продаст своего и что много среди них бесстрашных?

— А перед кем страх? — скривился мордастый. — Нет бога, кроме кодекса!

Возле витрины гастронома к ним привязался еще один субъект, небритый, нестриженый, в измятом берете. Он хоть и не был знакомым Обруча, однако сразу назвал его другом, показал деньги, зажатые в кулаке, и все допытывался, где бы можно бутылку достать, а сам еле держался на ногах.

— Ты кто? — ощерился на него Обруч. — Лягавый? Или кто?

— Мог бы великим быть, — бормотал тот. — А так никто. Такой, как и ты. Как и они вот…

Лекторша спросила нервно:

— А кто же мы, по-вашему?

— Дикие кони эпохи, — словно бы трезвея, ответил незнакомец. — Скот, который начинает реветь перед затмением солнца… Из тех мы, в ком развита интуиция судьбы… Интуиция неизбежного конца…

— О! Да ты мудрец! — воскликнул Обруч. — А я считал, что ты серый примитивный калымщик, скажем, ханыга-сантехник, который не успевает пропивать свои хабары! Или так оно и есть?

— Спец и по сантехнике, если надо… Приемники, телевизоры умею тоже… Все на свете ремонтирую. Не брался только ось земную направить… А коронный мой номер — реставратор-верхолаз: соборы берусь чинить…