— Так это же интересно! — воскликнула Эра. — На самом верху куполов? Оттуда, наверно, шикарные виды!

— На сто миль вокруг все вижу… Где воруют… Где врут… За горизонты будней бросаю с верхотуры орлиный взгляд…

— А в душу? В глубину души вы можете заглянуть? — въедливо спросила Жанна.

— Туда — нет. Туда не дано никому. В ядро атома заглянули, в космос тоже, нефть тянем с десятых горизонтов… А в недра души — никто! Мрак! Тьма бездонная! Лишь что-то мерцает тайнами, загадками вечными…

— Да ты что, псих? — пристально всматривался в верхолаза Обруч. — Может, ты из Игрени, из психолечебницы сбежал?

— Я вас боюсь, — отшатнулась Эра.

— Не бойся, пока я здесь, — успокоил ее Обруч. — Ежели чего, я вмиг его усмирю. Сам собираюсь с дубинкой на Игрень, буйных усмирять. Там, говорят, за это хорошо платят.

Таратута смерил верхолаза неприязненным взглядом:

— Может, ты контуженый? Может, с собора падал, шуровал вниз головой?

— Все мы контуженые… — оглядел компанию верхолаз. — В том числе и я… хоть на войне и не был, но жизнь наносила удары. Так где же все-таки грамм по двести достать?

И опять появилась пачка денег в кулаке. Пачка, видно, произвела впечатление на Таратуту, он вспомнил, что на вокзале ресторан работает круглосуточно.

— Приглашаю, — сказал верхолаз, и все гурьбой отправились на вокзал.

Но до ресторана не дошли. На привокзальной площади внимание Жанны привлекла новехонькая «Волга» вишневого цвета с торчащей никелированной антенной, — Жанна развлечения ради бренькнула по ней. В машине — никого. Таратута толстым пальцем с перстнем нажал на кнопку дверцы, и она легко, словно сама по себе, раскрылась. Ключик торчал на месте, радио тихонько наигрывало, хозяин, видно, ненадолго оставил свой лимузин, возможно, побежал на перрон кого-то встречать.

— Разиня, зачем же ключ оставлять? — потрогал ключик Таратута. — Как его за это наказать, ротозея?

Жаннуся первой впорхнула в машину:

— За руль, Таратута! На пляж! Купаться!

Торопливо, со сдавленным хохотом, все стали втискиваться в машину, верхолаз тоже полез, спьяну плюхнулся одной из женщин на колени, его возмущенно затолкали в угол. Не садился только Витя-бой. Стоял совсем бледный, напуганный их выходкой.

— Витя, давай, живо! — послышался из машины голос Эры. — Все поместимся! Я на колени тебя возьму!

Паренек не трогался с места. Огромные выразительные глаза его наполнялись ужасом.

— Ну? — выглянул с водительского места Таратута.

— Оглох, что ли? — грозно кинул Обруч через плечо Таратуты.

— Не сяду! — попятился паренек и, как бы защищаясь, даже руками отмахнулся. — Не сяду! Не сяду!

И, словно в беспамятстве, бросился от машины со всех ног.

В ту ночь видели вишневую «Волгу» в заводском районе, где она носилась по улицам, по темным закоулкам, перескакивала через трамвайные колеи, потом на бешеной скорости промчалась по мосту на левый берег, свернула под виадук, где едва не сбила запоздалого велосипедиста. Пролетела по набережной до водной станции, сделала там бессмысленный пьяный круг и, не останавливаясь, повернула назад в поселки. Будет еще потом у нее на пути готика тополей за территорией заводов, ивы плакучие на гребле, и девушки и парни под ивами — парочки стояли обнявшись, как в восемнадцатом столетии. Влюбленные шарахались, закрывались ладонями от света фар, а машина, обдав их бензиновым чадом, бешено летела дальше, через заводские переезды, в сторону шлаковых свалок.

— Гони! Гони! — слышалось в машине женское, почти истерическое.

— Куда?

— В степь! Где кони ржут!

— Бери от жизни все, все! Так меня мой Лобода учил! Пробоем! Живохватом!

Жанна сорвала занавеску, высунула из машины руку, белая ткань занавески заплескалась на ветру.

— Нет! Это не флаг капитуляции! — неистовствовала она, шалея от быстрой езды. — Это — вызов скуке!

— Быстрее! Быстрее ветра! — не помня себя, вопила Эра. — Гони ее, не жалей!

Верхолаз тормошил Таратуту за плечо:

— Дай поведу. Сто миль дам!

Таратута движением плеча сбросил его руку:

— Отстань, не то выброшу.

— Сто двадцать дам!..

Занесло их в какой-то мрачный тупик: шлаковые свалки, заводские отстойники, кислотами смердит… Пришлось остановиться. Таратута с Обручем вышли, стали оглядываться, о чем-то советовались приглушенно.

Первой опомнилась гейша.

— Куда вы меня завезли? — заскулила она. — Где это мы очутились, где? — Она испуганно искала что-то глазами в причудливых нагромождениях ночи, прислушивалась к темноте. Потом снова заныла: — Зачем я с вами? Что мне свекровь скажет? Почему я такая? Разве я знаю? Неужели на месте цветущих городов только и останется такой вот черный хаос, мертвые каньоны шлаковых свалок?..

— Цыц! Завела за упокой души, — прикрикнула на нее Жанна, подбирая совсем растрепавшиеся волосы. — Будем верить в мировое спасение. Найдутся же какие-нибудь рыцари, явятся, чтобы спасти нас…

— Никто не явится, — буркнул верхолаз. — Мы замыкающие. Да, да, мы замыкаем цикл. Из питекантропа вышли, прошли свой путь и исчезнем, поглощенные вечностью… Исчерпали себя. Взяли такой разгон, что вряд ли без аварии обойтись. Эх, лучше было бы родиться в палеозое, жить охотой на мамонтов…

Обруч тем временем, обшарив машину, явился с добычей:

— Имеем бутылку тормозной жидкости!

Таратута, склонясь, пригляделся к этикетке:

— Три звездочки… Сойдет.

Раскупорив, стали хлестать по очереди прямо из горлышка.

Теперь они уже и мамонтов видят на шлаковых свалках. Тени великанов прадавних, могучие мамонты во мраке ночи пасутся, верхушки каких-то кустов — кусь, кусь! — и нет их. А из-за горизонта, из глубины ночи поздний месяц натужно вылезает. Вылез, застрял на небосклоне, красный, огромный, злой. Не месяц влюбленных. Чего-то тревожного знак.

— Нет, надо веселья! Жажду веселья! — заверещала Жанна, превозмогая ужас, охвативший ее в этом запустении. — Таратута, Обруч! Что мы здесь застряли? А ну-ка дальше куда-нибудь рванем! — крикнула двум теням.

Те снова сели в машину, дали задний ход, выбрались из тупика.

— К собору! — подал идею верхолаз. — Я вам, земноводным, покажу высоту!

Предложение всем понравилось.

Машину рвануло с места.

— К собору! К собору! — взвизгивали женщины. — Замолим грехи наши праведные!

Вскоре машина уже мчалась по Широкой. Деревья тут поразрастались, кроны переплелись, и «Волга» летела сквозь зеленый туннель; месяц, мелькая, показывался сбоку сквозь ветви красным клубком и был на черном фоне неба совсем зловещим.

Мчащимся на бешеной скорости, им сейчас было все нипочем, хотелось шума, гвалта, хотелось какими-нибудь новыми выходками разбудить уже спящие поселки.

Выскочив на майдан, «Волга» остановилась перед собором. Компания высыпала из машины.

— Открою перед вами райские врата, — сказал верхолаз и, повозившись с замком, который, пожалуй, висел лишь для отвода глаз, отпер, широко распахнул тяжелые двери.

Компания ввалилась в собор. Женщины испуганно озирались в сумерках.

— Где же орган?

Обруч включил свой транзистор, и впервые за всю историю храма под высоким сводом его дико ударил джаз. Какой-то жуткой гулкостью пустоты ожили сумерки, завертелись вихрем.

— Ой, там кто-то есть! — вскрикнула Эра, прижимаясь к Обручу и испуганно вглядываясь в темноту. — Звери! Это зверинец какой-то.

Глаза привыкли к темноте, и стало видно, как отовсюду со стен щерятся вепрячьи головы, вроде даже шевелят клыками.

— Бежим отсюда! Я боюсь! — хваталась Эра за Обруча, а он, подойдя к ближайшему вепрю, стал урчать, рычать, паясничать и, дразня зверя, еще громче запустил музыку джаза.

Таратута, прикуривая, зажег спичку, и перед ним из сумерек выступила обнаженная человеческая фигура, распятая на кресте, в терновом венке, в подтеках крови, проступавшей из-под слоя пыли. С высоты центрального купола свисала тяжелая цепь, на которой держалось когда-то паникадило. Оно исчезло давно, а цепь осталась, и верхолаз, растопырив пальцы, силился дотянуться до нее руками, чтобы покачаться вроде как на качелях. Ростом шутник не вышел, комично подпрыгивал, тянулся кверху, но никак не мог схватиться за цепь, и его тщетные усилия развлекали всех. Первый страх прошел, и теперь сумерки не отпугивали, глаза к вепрям привыкли. Звери уже щерились со стен как бы по-домашнему. Ритмы джаза звали к танцу, хотелось дурачиться напропалую, до самозабвения.