Правда, Петя на следующий день после собрания сделал попытку навести мосты прежних отношений, но вышло это неуклюже. Лучше бы и не пытался.

— Ну и Любка! — стараясь сделать Олегу приятное, усмехнулся Курочкин. — Как напустилась на тебя!

— Закономерно, — сохраняя непроницаемый вид, заметил Олег.

— Что закономерно?

— Надо женщин знать.

— Как это?

— Женщина — ребус. Надо уметь расшифровать его.

— Ну даешь! Вычитал где-то?

— На то и книги. Великий опыт предшественников.

— А говорят: пока сам шишек не набьешь, не научишься. Отец всегда повторяет.

— Глупость повторяет.

— Почему это глупость! — обиделся Петя. — У отца — два диплома.

— Диплом ума не гарантирует.

Да, неуклюжий разговор. Хотел Курочкин посочувствовать Олегу, изменницу Любку поругать, а вышло, что сам в дураках остался.

И еще один весьма любопытный разговор произошел в эти дни у Олега. С самой Любой Сорокиной. Олег шел за ней от самой школы и, когда увидел, что она осталась наконец одна, догнал. Люба, казалось, не очень удивилась и смотрела на Олега хоть и не так воинственно, как на собрании во время выступления, но доброты и радости в ее взгляде не было.

— Что, запыхался? — с насмешкой спросила она.

— Хочу вопрос задать, — угрюмо сказал Олег. — Можно?

— Валяй.

— Перед тем как говорить, ты о чем-нибудь думаешь?

— Каждый человек думает.

— А ты?

— Иногда бывает.

— Точно — иногда! Ведь перед всем классом выступаешь!

— Ну и что, неправду сказала? Правду. А почему сказала — другой вопрос. — Люба покусала пухлые губы, обиженно опустила глаза. — Сам виноват. Думаешь, мне был нужен этот поход? Я ведь думала, что и ты придешь… Да где же, ты у нас умник, драгоценное здоровье бережешь! А нас!.. Черт знает что, идиотами обозвал, последними тупицами!

— Так я не говорил.

— Хуже говорил. Ты циник! И где потеплей ищешь. После вечеринки ни разу не позвонил. В школе тоже все на Березкину смотришь! Не надейся. Останешься с носом!

Разгорячилась Люба. Зубы, зеленые глаза сверкают, щеки горят. Очень была хороша в эту минуту.

Олег пристально посмотрел на нее и покривил тонкие губы:

— Так это, Любочка, тебе не пройдет. Научу думать!

«Идти в разведку» Березкиной не пришлось. Какая разведка! Сам директор, грозный Юрий Юрьевич вызывал ее. Чтоб на большой перемене была у него в кабинете.

Сначала Таня разволновалась: одно дело, когда сама собиралась идти, другое — когда тебя вызывают. Однако, сидя на втором уроке, она понемногу успокоилась, как всегда, стала внимательно слушать учителя, а если и вспоминала о предстоящем разговоре, то уже невольно взглядывала на стрелки своих часиков, словно торопя время.

Нет, в самом деле, это просто удача! Не надо стоять и маяться у кабинета — примет ли, есть ли у него люди, захочет ли разговаривать, да и вообще на месте ли он? А сейчас без всяких сомнений, с полным правом — постучит, распахнет дверь: вот она я, по вашему вызову!

На большой перемене Таня спустилась на второй этаж и подошла к двери с табличкой «Директор». Зачем все-таки вызывает? Может быть, заметка по радио ему не понравилась? Или наоборот, инструменты для оркестра уже купили, обошлись без шефов?..

Сесть Юрий Юрьевич Тане не предложил, смотрел строго, но голос его звучал вполне дружелюбно:

— Мне было приятно узнать, что комсомольское собрание прошло у вас активно. Хочу надеяться, что с помощью Валентины Викторовны и комсомольской организации класс по всем показателям завоюет передовые позиции.

— Будем стараться, — кивнула Таня и внутренне вся насторожилась, словно предчувствуя: вот сейчас директор произнесет «но».

— Но твою вчерашнюю заметку по радио я, Березкина, признать удачной не могу. Хотя бы с нами согласовала. Ты же не в курсе финансовых возможностей школы, не можешь знать, что необходимо нам сделать в первую очередь, что во вторую. Сейчас необходимо оборудовать кабинет иностранного языка. Весьма недешево нам обойдется. Надо спортивный инвентарь обновить. Вот, дорогой наш корреспондент, что заботит сейчас администрацию.

— Но разве… — начала было Таня.

— Хочешь сказать: разве не нужен школе свой оркестр? Не отрицаю, возможно.

— Мне ребята руки вчера отдавили. Поздравляли. Так радовались.

— Вот именно, — недовольно сказал директор, — способствуешь нездоровым настроениям. Отвлекаешь от главного — учебы и общественно полезных мероприятий.

Таня сцепила за спиной пальцы. Глядя на вытертый возле стула коврик, упрямо проговорила:

— Я не согласна.

— С чем не согласна?

— Оркестр — тоже главное. Не ерунда. Знаете, как ребята к музыке тянутся! В школе не станете им ничего устраивать — дома будут крутить. Сейчас маги и проигрыватели в каждой квартире. С колонками, стереозвуком. Записей полно, пластинок. И рок, и поп, и каких угодно. Разве лучше, если по домам разбредутся, при закрытых шторах?

Юрий Юрьевич сделал рукой движение, будто смахнул со лба пот. Затем показал на стул:

— Ты присядь, Березкина.

— Я постою. Спасибо.

— Не могу не согласиться с тобой. — Директор вздохнул. — Да, комфорт, отдельные квартиры, большой достаток — это хорошо… Но ведь надо еще научить людей разумно пользоваться этими благами.

— Юрий Юрьевич, — почувствовав в директоре единомышленника, осмелела Таня, — а если обратиться к шефам? У нас ведь инструментальный завод — шефы?

— Могут и отказать. В прошлом году прекрасный физический кабинет для нас оборудовали. Сколько можно?

— Так они богатые! — поспешно сказала Таня. — Завод большой. Мощное хозяйство. Доходов целых шестнадцать миллионов было в прошлом году. А продукцию их покупают в сорока странах мира. Даже японцы.

Юрий Юрьевич с удивлением вгляделся в Таню.

— Хорошо, однако, информирована.

— Это мне бабушка рассказала, — с улыбкой пояснила Таня. — Она тридцать лет инженером-энергетиком проработала. Силовую подстанцию им проектировала. Она и директора завода знает.

— Прекрасный человек Геннадий Андреевич, — доверительно заметил Юрий Юрьевич. — Руководитель, каких поискать. В этом смысле нам повезло.

— Значит, не откажет, — уверенно заключила Таня. — Между прочим, от имени комсомольцев школы я могла бы сходить на завод.

— Нет, нет, — торопливо и строго сказал Юрий Юрьевич. — Без меня ничего не предпринимать! Помощь завода нам еще понадобится — на будущий год думаем столовую пристраивать. Нельзя же превращать завод в дойную корову. То и дело по пустякам дергать… А эстрадный оркестр… поглядим, может быть, что и придумаем.

Усиленную двадцатиминутную зарядку наконец закончили, и физкультурница разрешила взять баскетбольные мячи. У одного щита тренировались ребята, у другого — девушки.

На половине ребят игра поспокойней — быстрые пробежки, передачи, высокие прыжки у щита, которые нередко достигали цели: мяч, будто нехотя, проваливался в сетку.

Костя играл неплохо, случалось, и с дальней дистанции забрасывал мяч, но признанным лидером все же считался Петя Курочкин. Рост есть рост! Главное оружие баскетболиста.

Перехватив поданную верхом передачу, Курочкин мигом оказался у щита, подпрыгнул и чисто заработал два очка.

— Петушок, — пошутил кто-то, — еще сантиметров на пятнадцать подрастешь, и — точняк: в сборную страны уволокут! На Олимпийские игры!

— Пятнадцать мало, — сказал польщенный Курочкин. — Это всего два метра будет.

— Ешь морковку, на двадцать вырастешь.

— И чеснок!

— Лучше листья с дерева, как жираф. Выше всех будешь!

— Бесполезно, — целясь мячом по кольцу, заметил Олег Чинов. Бросил, не попал, чуть поморщился и добавил: — До Сизоненко все равно не дотянет.

— Кто это?

— Прессу, други, читать надо. Александр Сизоненко из куйбышевского «Строителя». Рост — двести сорок, размер ботинок — пятьдесят семь.