— Ого-го-го! Так он, наверно, над кольцом нагибается, когда мяч кладет…

У девушек было шумно. Суета, крики, а то и визгнет какая-то из них, да так — хоть уши затыкай.

И Таня кричала. Сама удивлялась: такой вдруг азарт охватывал. Ловкая, невысокого роста, она поспевала всюду, словно белка, носилась по площадке. Вот поймала мяч, поднырнула под чью-то руку, перекинула Сорокиной:

— Люба — сзади! Быстро!

А Люба «быстро» не могла. Не то чтоб не могла — остерегалась. Майка у нее была шелковая, золотистого цвета. Люба знала, что майка ей очень к лицу, — то и дело ловила на себе взгляды ребят, — но майка, увы, была коротковата, и Любу это смущало. Бегать и прыгать она остерегалась. Зато улыбнуться, показать белые зубы, встряхнуть каштановыми волосами — большего удовольствия для нее словно и не было. Раза два перехватила и заинтересованный взгляд Чинова. Однако ему улыбаться она решительно не желала. А когда мяч с ребячьей половины подкатился к ее ногам и Олег побежал за ним, то Люба демонстративно саданула по мячу ногой и точно угодила в живот Олега…

После урока физкультуры Костя переоделся, вышел вместе с ребятами, а внизу, в вестибюле, возле выставки красочных рисунков первоклассников, задержался. Рисунков было много и, по мнению их авторов, они, конечно, здорово украшали стену, однако рослый восьмиклассник смотрел почему-то не на их творения, а на ступеньки лестницы. Дело в том, что, уходя переодеваться, Таня шепнула ему:

— Хочешь что-то интересное посмотреть, тогда подожди меня внизу.

«Интересное» лежало у нее в целлофановом пакете. Так объявила Таня, подойдя через несколько минут.

— А что — никогда не угадаешь! — засмеялась она.

— Так уж и никогда.

— Три года простоим на этом месте, каждую минуту будешь называть любой предмет — и не угадаешь.

Перспектива три года простоять здесь вместе с Таней, веселой и улыбающейся, Костю, похоже, нисколько не испугала. Он посмотрел на певицу, изображенную на целлофане, и сказал:

— Кеды.

— Правильно.

— Майка.

— Точно.

— Спортивные брюки.

— Тоже правильно.

— А говорила — три года, — разочарованно протянул Костя.

— Но не все же назвал.

— Тогда… Тогда еще котенок.

— Котенок исключается! — снова засмеялась Таня, вспомнив рассказ бабушки о том, как блудливый кот выловил в аквариуме всех рыбок. — Нет, Костя, нам и так три года в классе вместе сидеть. Пощажу тебя. Там дедушкин сачок в бумагу завернут. Радикулит дедушку замучил, а петушковые мальки в банках подрастают, кормить надо. Вот за пылью иду.

— За какой пылью?

— Ой, — удивилась Таня, — ничего, видно, про рыбок не знаешь? Не с подоконника пыль. Так называют самых мелких циклопиков, рачков, инфузорий всяких. Плотным сачком ловить надо.

— Где ловить?

— В прудах. За вокзалом. В прошлом году ходила с дедушкой, видела, как ловят.

— Там же лед еще.

— Лунку поискать надо. Или с берега. Тут и ручка складная. — Таня тряхнула пакетом. — Не хочешь со мной пойти? Вдвоем веселей. Это не очень долго — час, полтора.

Она еще уговаривает! Да он бы и так пошел, если бы даже не просила. Надо же! Куда-то на пруды! За вокзал! Одна! Додуматься надо! И дед тоже, видно, хорош, совсем из ума выжил! Но вслух таких слов Костя, конечно же, не произнес.

Дождались трамвая. До вокзала ехали минут пятнадцать и оттуда еще с полкилометра тащились. Не близко. И людей на дороге почти никого. Всего две машины встретились. Костя снова недобро подумал о ее деде.

А вообще — хорошо. Солнышко теперь повыше на небе ходит, припекает по-весеннему. Синички в кустах шныряют, попискивают деловито. Может, для гнезда уже место присматривают?

Таня веки прикрыла, лицо подставила солнцу. Хорошая она. В классе самой красивой Сорокину считают, но Таня все равно лучше.

— Костя, — Таня сняла берет, распушила пальцами русые короткие волосы. — Ты отчего про Петра Семеновича ничего не скажешь?

— Ты не спрашиваешь…

— Ладно, считай, что спросила.

Костя задумался, покосился на Таню, все еще нежившуюся на солнце.

— А ты почему интересуешься? Так просто, из любопытства? Из сочувствия?

Она с тревогой взглянула на него. И тоже задумалась. Наконец сказала, осторожно подбирая слова:

— Твое дело. Можешь, конечно, не отвечать. Если не доверяешь. Но я считала, что имею право… спросить о нем.

Таня отвернулась, опустила голову, и Костя тотчас понял, как глубоко обидел ее. Глупости, не из любопытства, конечно, спрашивает. В самом деле, переживает, хочет помочь. Только как же тут помочь? Никто этого не знает…

— Ничего хорошего, Таня, я не скажу… — Костя безнадежно махнул рукой. — Одно и то же… Ну что, вчера дядя Гриша вечером приплелся. Алкаш тот. Навеселе, как всегда. Что, думаю, делать? Вышел на лестницу с ним. Взял его за плечи и тихо говорю ему: «Уходи, дядя Гриша. По-хорошему прошу». А он упирается. Известно: чем пьяней, тем дурней. Такая меня злость взяла — вот прямо бы с лестницы столкнул! И отец ведь жаловался, что ему смотреть на Григория тошно. Смотреть тошно, а услышал шум, дверь открыл и — на меня: чего моего друга гонишь! Ну, а что я могу?.. Еще выпили они бутылку. Хорошо, что поздно уже было. Угомонился быстро, уснул. А то… опять бы…

Таня надела берет и глухим голосом сказала:

— Просто не верится. Сидел, шутил, про фотографии рассказывал…

— Фотографии! — Костя горько усмехнулся. — Помнишь ту, на стене висела, где с мамой в Гагре снимались? Разорвал. Еще в тот раз, когда стул трахнул. В клочья.

— Зачем!

— Спроси его! От злости, наверно…

Подошли к пруду. Небольшой, с потемневшим снегом, мусором. На середине чернело несколько лунок.

Снег у берега подтаял, но лед был еще крепок. Костя потыкал кругом палкой и осторожно шагнул к ближней лунке. Ее и очищать не пришлось — вода стояла чистая.

Таня (Костя на лед ее не пустил) объясняла с берега, как и что делать, но Костя и сам все сообразил. Налил в прозрачный мешочек воды и, опустив в лунку сачок, помотал им из стороны в сторону. Вытащил, обождал, пока стечет вода. А комочек беловатой грязи отправил в мешочек. И опять — за новой добычей. Минут через пять вода в мешочке помутнела. Если посмотреть хорошенько на свет, какое-то неясное различишь движение, тысячи снующих, еле заметных точек.

— Это и есть пыль, — удовлетворенно сказала Таня. — Ну спасибо! Вот дед обрадуется! Много наловил, не задохнулись бы.

— Скажи, — задал Костя вопрос, не дававший ему покоя, — как же это дедушка тебя одну послал?

— Почему же одну? Сказала, что с тобой пойду.

— Сказала? Кому?

— Деду. И бабушке тоже. Они знают о тебе. — Таня некрепко завязала мешочек, аккуратно устроила его в сумке и внимательно посмотрела Косте в лицо. — Бабушка знает о тебе, — повторила она. — Все знает. Ты не обижайся: от бабушки я ничего не скрываю. Маме не скажу, а ей — все-все. Она меня понимает. Ты не обижаешься?

— Я тебе верю, — подумав, ответил Костя. — Сказала, значит, так лучше.

— Что-то надо делать, Костя, — печально проговорила Таня. — Я все думаю, думаю об этом.

— Ну я же просил, — страдальчески сморщился Костя. — Не ввязывайся. Пожалуйста.

— Да не могу. Уже не могу. Понимаешь, это вроде как и моей болью стало.

Костя вздохнул, взял тяжелый мешок с циклопами, сачком и спортивной Таниной формой, а сумку свою перекинул через плечо.

— А ты все-таки, — сказал он, — не можешь или не хочешь понять: болезнь это. Отец и сам не рад. Просто ничего уже не может с собой поделать.

— Нет, я понимаю, что болезнь. Вот и надо как-то помочь ему. Бабушка, например, считает, что Петру Семеновичу неплохо было бы полечиться. Есть специальное такое лечение.

— Толку-то! Говорят, ничего оно не дает. Возвращаются, и снова за прежнее.

— Костя, не говори так. Ты просто не знаешь. Когда человек очень сильно хочет, то вполне может вылечиться. А ты сам только что сказал: Петр Семенович страдает от своей болезни. Так почему же не попробовать?