– Мавр, ты напрасно собираешься. Ни на какое заседание ты не пойдешь.
– Но, Лаура, мое присутствие необходимо.
– А если ты свалишься надолго, разве будет лучше? – приходит на помощь сестре Женни.
– Но не могу же я пропускать заседания совета!
– Хорошо! Сегодня же мы напишем обо всем Генералу. Пусть знает, какой ты.
Да-а, Генерал, конечно, авторитет. Маркс отлично знает, как считаются девушки с мнением своего «Ангельса».
Очень хочется, чтобы Энгельс хотя бы ради них жил рядом, в Лондоне, – эта мысль не раз приходит Марксу в долгие годы разлуки. «Если бы Энгельс мог быть вместе с нами», – часто вздыхает и жена Маркса.
…Сегодня Маркс не может работать: болит рука. Он ложится на диван, встает, ходит по кабинету. Боль не утихает…
Доктор Аллен, закончив операцию, уходит, предписав больному полный покой в течение нескольких дней. Женни поправляет подушку под головой задремавшего Маркса и тихо, стараясь не шуметь, идет к двери. Ее останавливает голос мужа:
– Женни, напиши, пожалуйста, Фреду, что у меня все в порядке.
– Хорошо. Спи, родной.
«Все в порядке». Стоит ему подняться с постели, и все пойдет по-старому. Если бы Энгельс приехал!
Написать? Ну что ж, она напишет:
«17 января 1870 г.
Дорогой господин Энгельс!
…После произведенного глубокого надреза больной сразу почувствовал облегчение… и через несколько дней, надо надеяться, выздоровеет. Теперь, однако, я должна выступить с целым рядом формальных жалоб на него… Он был нездоров, беспрерывно кашлял и вместо того, чтобы принять меры к поправлению своего здоровья, стал с пылом и жаром изучать русский язык, стал мало выходить, нерегулярно питаться… Как часто в течение последних лет мечтала я, дорогой господин Энгельс, о вашем переселении сюда!! Многое сложилось бы иначе. Надеюсь, что это последнее испытание послужит ему предостережением. Прошу вас, дорогой господин Энгельс, не делайте ему в ваших письмах никаких замечаний на этот счет. Он в настоящий момент легко приходит в раздражение и будет очень сердиться на меня. Но для меня было таким облегчением высказать вам то, что у меня наболело…»
Письма Женни! Каждое из них радует Энгельса. Он вспоминает ее, жизнерадостную и неунывающую, в комнатках на Дин-стрит, среди голых стен, в единственном платье, не сданном в ломбард…
Уложив детей спать, усталая, она садится переписывать набело рукопись Маркса и пишет, пишет, пока пальцы перестают повиноваться.
Переписчица? Тогда почему Маркс читает ей только что написанную статью и внимательно выслушивает ее мнение?
Вспоминаются столбцы «Франкфуртской газеты», и на одной из страниц блестящая статья Женни Маркс в защиту русской революционной литературы. А можно ли забыть ее трогательную заботу об эмигрантах-революционерах и беженцах Коммуны?
Не просто спутница жизни, но человек, которого глубоко волнует все, чем живет любимый, – его дело, мечты, сомнения. Верная и мужественная подруга. Это она сказала: «Страдания закаляют, а любовь поддерживает».
Кто знает, как сложилась бы жизнь Маркса, если бы рядом с ним не было Женни и Энгельса? Поистине он мог воскликнуть подобно Шекспиру:
В горестном 1881 году Женни навсегда ушла из жизни. Болезнь победила ее. Все усилия семьи и Фридриха были тщетными. Они оказались не в силах спасти Женни. Последние ее слова были горьки: «Карл, силы мои сломлены».
Холодным, туманным декабрьским днем 1881 года на Хайгетском кладбище собрались самые близкие соратники Маркса, чтобы почтить подругу своего учителя. Все молчали, многие плакали. И тогда медленно, с трудом заговорил Фридрих Энгельс. Он рассказал о Женни, какой знал ее: о женщине прекрасной души, верной спутнице Маркса на его тернистом пути…
Энгельсу, хорошо знающему Маркса, ясна горькая и трагическая неизбежность: смерть Женни сломит друга. Он слабеет с каждым днем. Забота о детях Маркса теперь целиком на Энгельсе.
Пока бьется сердце
14 марта 1883 года не стало и друга. Гениальный мыслитель – великий Маркс скончался в своем кресле, в котором обычно отдыхал.
Отосланы телеграммы и письма, извещающие товарищей. Сделаны сообщения в печати. Но сердце и разум отказываются верить, не могут и не хотят смириться с этой горькой утратой.
Энгельс перебирает утреннюю почту. Руки его то и дело останавливаются, и он сидит, устремив взгляд за окно.
Он выполнил в эти дни необходимые формальности, вел переговоры с товарищами, находил нужные слова, чтобы поддержать Элеонору, Лауру, Ленхен. Но здесь, у себя в кабинете, наедине он отдается своему горю.
За окном ветки дерева, сгибаясь от порывов ветра, бросают дрожащие тени на стекло. Робко, но настойчиво пытаются проникнуть внутрь солнечные лучи. Вот один из них скользнул по лицу хозяина комнаты и задержался. Энгельс зажмурился, отклонил голову и сжал виски.
Что же это он? Еще столько непрочитанных писем. Его внимание привлекают два конверта, надписанных знакомым почерком Петра Лаврова. Он вскрывает лежащий сверху:
«Париж, 31 марта 1883 г.
Мой дорогой Энгельс!
Посылаю Вам почтовым переводом 124 франка 50 сантимов, полученные… из Петербурга „от студентов Технологического института и от русских учащихся женщин“ для „венка на могилу Карла Маркса“».
Энгельс вскрывает одну из папок. В ней телеграммы и письма с соболезнованиями от немецких социал-демократов, французских рабочих, от испанской рабочей партии. Вот письмо от русских студентов:
«Москва, 18 марта 1883 г. Благоволите передать г. Энгельсу, автору „Положения рабочего класса в Англии“ и интимному другу покойного Карла Маркса, нашу просьбу возложить на гроб незабвенного автора „Капитала“ венок со следующей надписью:
„Защитнику прав труда в теории и борцу за их осуществление в жизни – от студентов Петровской сельскохозяйственной академии в Москве“.
Деньги Энгельсу будут посланы немедленно, как только он будет добр сообщить свой адрес».
А вот еще письмо от Лаврова. Оно совсем коротенькое, но одно место привлекает внимание:
«Как только Вы выясните, в каком состоянии находятся рукописи нашего незабвенного друга, сообщите мне… каковы Ваши планы относительно опубликования II тома „Капитала“».
Значит, не только он, но и товарищи уже думают об этом.
Через несколько дней в кабинете Маркса Энгельс складывает в аккуратные стопочки тетради, отдельные листы и таблицы. Прежде чем отложить, он бегло просматривает их.
– Наконец-то!
Элеонора, вынимавшая из отцовского шкафа папки с различными выписками, обернулась:
– Что?
– «Обращение капитала». Второй вариант. Смотри, Элеонора, еще одно «Обращение капитала» – третий вариант! Вот еще…
Четыре варианта рукописи для второго тома. Который из них избрал бы Маркс?
Энгельс проверяет номера страниц. В каждом варианте их больше тысячи.
– Генерал, я почти ничего не могу разобрать, – Тусси огорченно смотрит на верхнюю страничку одной из рукописей.
– Да, придется все переписывать.
– Переписать тысячи страниц?
– Конечно. Иначе в типографии откажутся набирать.
– Но это страшно трудно!
– Ты же сама говорила, что Мавр рассчитывал на меня. И не забывай – твой отец завещал нам все это. – Он показал рукой на рукописи, папки, письма, тетради.
Но Энгельс занялся ими только через полгода. Тяжелая болезнь лишила его сил, приковала к постели.
…Смеркается. Энгельс, отложив перо, вытягивает правую руку перед собой, медленно шевеля затекшими пальцами. Который час? Ого, девятый!
Он работает с самого утра, а переписал немного. Опять болят глаза. Прилечь бы… Но нет, распускаться нельзя.