Наученный горьким опытом, я попятился назад и тут увидел знакомого мне человека в синих нарукавниках.

— Всё еще пересаживаетесь внутри отдела? — спросил я у человека.

— Зачем? — отозвался человек. — В отделе мы давно уж пересели, а тут Будоражкин посчитал, что нам бы хорошо переехать в комнату планового отдела, а плановому отделу надо на наше место…

— Надо ли?

— Как видите, надо! — человек тоскливо махнул рукой…

Когда мне понадобилось через полгода вновь навестить учреждение, где осуществлял свои передвижки тов. Будоражкин, я принял чрезвычайные меры предосторожности: издалека поглядел, не передвигают ли чего на крыше. На крыше все было спокойно. Затем заглянул через стеклянную дверь во внутреннее помещение. Но и там было тихо. Войдя в коридор, я прислушался. Ниоткуда не доносились звуки, которые могли бы обличить передвижение тяжелой утвари внутри комнат, но я спросил на всякий случай у проходившей мимо сотрудницы:

— Товарищ Будоражкин теперь в какой комнате сидит?

— А он у нас больше не работает, — сказала сотрудница.

— Как так? Почему?

— А кто его знает? Говорят, не сработался с коллективом.

Сотрудница убежала по своим делам, а я храбро направился во внутренние комнаты, не боясь, что меня вплющит в стенку переезжающий на новое место кафедральный начальнический стол.

Однако я налетел на тов. Будоражкина совершенно неожиданно по месту его новой работы.

На этот раз Будоражкин занимал должность, которой был присвоен отдельный кабинет с дверями, обитыми клеенкой (а ведь известно, что клеенка на двери положена начальником довольно значительных рангов). На клеенку была прибита черная стеклянная дощечка с текстом:

Тов. Н. П. Будоражкин

— У товарища Будоражкина сейчас совещание, — сказала мне секретарша, — придется вам подождать.

Я стал ждать. И пока ждал, услышал, что говорилось на совещании (очевидно, клеенка не вполне оправдывала себя и пропускала голоса из-за двери). Знакомый мне фальцет Будоражкина произносил:

— Значит, товарищи, я предлагаю утвердить такой план перемещения наших производственных мастерских: пошивочный цех с Карповской улицы двадцать два мы перекидываем на Чистельский переулок тринадцать. Теперь: шорную мастерскую загоняем в освободившуюся базу пошивочников. Коптильный сарай на Люсиновской сломаем и отдадим картонажникам, а взамен оборудуем новую коптильню в Кускове на базе при бассейне…

И так — полчаса кряду. Я не стал дожидаться конца, а потихоньку вышел из приемной…

Прошло еще некоторое время. Совсем в другой части города, по другому делу, нужно было мне найти мастерскую «Швейнитка». И хоть адрес у меня был точный, никак я не мог разыскать эту самую «Швейнитку». На фасаде дома, где должна была помещаться «Швейнитка», много было разных вывесок. А вот «Швейнитки» не было. Я читал всё, что можно было прочитать на стенах дома. Я расспрашивал всех, кого можно было спросить. Но «Швейнитка» как в землю ушла. И вдруг мне посчастливилось: протрусивший мимо меня пожилой служащий на мой вопрос ответил так:

— Как же, есть тут такое учреждение — «Швейнитка». Только оно теперь изменило профиль и потому называется уже «Игро-петрушка».

— Эк куда ее метнуло! — воскликнул я. — Как же оно получилось?

— Очень просто: пришел к нам новый руководитель— Будоражкин. Старый профиль ему не понравился. Он нарисовал новый профиль — именно в отношении производства игрушек и петрушек…

— Ах, Будоражкин!.. Тогда всё ясно…

…Мне кажется, я часто встречаюсь со следами деятельности Будоражкина. Если я вижу, что где-то зимой затеяли ремонтировать магазин и он два месяца стоит обезлюдевший, покрываясь пылью поверх незасохшей шпаклевки, — я думаю: не иначе, ремонт магазина возглавляется Будоражкиным…

…Когда я наблюдаю, как на протяжении месяца три раза переносят на одной и той же улице остановку трамвая, и бедные пассажиры, не зная точно, где сегодня затормозит вагон, принуждены патрулировать на. расстоянии двух кварталов с тем, чтобы, когда подойдет нужный номер, доброй рысью пытаться добежать до новой остановки, — я говорю себе: смотри-ка, Будоражкин-то уже перебрался в Трамвайтрест!

…Когда я ощущаю глазами, ногами, а иной раз — и боками, как копают мостовую две недели кряду, затем засыпают канаву, но через неделю выроют опять и держат в раскрытом виде еще полгода, — я мысленно подмигиваю старому своему знакомому Будоражкину, — дескать, вижу, вижу, где ты теперь пристроился!

…Когда мой добрый знакомый на протяжении полугода третий раз сообщает мне, что у него опять изменился номер телефона, хотя живет он все в той же квартире, — я убежден, что Будоражкину удалось на время примазаться к Министерству связи…

…Когда… впрочем, дорогие читатели, все мы знаем товарища Будоражкина совершенно одинаково. Давайте условимся: если мы его встретим, то хором будем приветствовать его, где бы мы его ни увидели, — приветствовать примерно так:

— Здравствуйте, товарищ Будоражкин! Скоро ли вы уйдете с этой должности? И скоро ли вы вообще перестанете будоражить безо всякой надобности те предприятия и учреждения, в которые вы устраиваетесь на кратковременную работу? И надо ли вам, Будоражкин, работать на ответственных должностях, если, по-вашему, работать — это значит все будоражить и все ставить на попа?… Не лучше ли вам отойти в сторону?..

Так вот и скажите в глаза самому Будоражкину, где бы вы его ни обнаружили!

— Вам Анна Петровна Карпова про меня ничего не говорила?.. Я почему спрашиваю? Ведь она — мой главный враг. Она про меня невесть чего плетет… Она говорит, будто я ее укусила за икру. Я, во-первых, не собака, я не фокс, и я не терьер. И потом, я уж лучше кого-нибудь еще укушу, чем такую гадюку. Вообще это всё — неправда, но так ей и надо. И потом: это когда еще было? В тридцать каком-то году. В те времена у нас в квартире все безобразничали. Анна Петровна сама мне три раза в суп конторского клею подливала. Так вот подойдет и цельный пузырек в кастрюлю выльет, а потом и пузырек туда же кидает. Мне тогда пришлось к своим кастрюлям замки приделать. Знаете, амбарные висячие замки. У нас тогда все хозяйки кастрюли на замок запирали. Ей-богу. Как обед готовить — замки гремят, будто лабаз запирают. Главное, с ними трудно — с замками: они хоть и висячие, а на огне разогреваются так, что голой рукой не возьмешься. А замок простыл, — значит, суп простыл…

Но только это все прежде было. Теперь так не делается. Теперь хулиганничать не полагается. И правильно. Зачем хулиганить? Теперь мы только боремся за свои права. Я, например, боролась за свои права с Ольгой Васильевной Рябцевой. Ольга Васильевна вам про меня ничего не говорила? Она — тоже мой главный враг. И это — за то, что я с ней боролась за свое право ставить мои галоши сейчас же слева от входной двери. А она считала, что это ее право — ставить галоши слева. И главное, какая ехида: утром встанет и аккуратно так своими руками перенесет все мои галоши слева направо. А свои — справа налево. Ну, я, конечно, встану попозже, увижу это и ногою как наподдам, так ее галоши и полетят обратно направо!..

А потом я, знаете, стала бороться за свое право слушать радио. Я радио включила, а сама уехала на дачу. И моя радиоточка два месяца разговаривала без перерыва. Я когда приехала с дачи, то слышу — радио даже само охрипло. И Ольга Васильевна тоже как-то охрипла или ослабела…

А я стала бороться за свои права уже не одна, а вместе с юристом. Может, знаете, есть такой юрист товарищ Копытов? Между прочим, он меня тоже ненавидит изо всех своих юридических сил. А я к нему пришла по-хорошему. Спросила у него юридический совет: как бы мне этой Ольге Васильевне перебить посуду и не попасть за то в нарсуд?

Он говорит:

— Не знаю!

Я говорю: