И еще Костя подумал, что он все-таки сделал свое дело. Так говорится в каком-то известном романе, Костя забыл, в каком: «Сделал свое дело…» Вот и он сделал свое дело, хотя, может, и не очень умело: и для Нины, и для Дашки, и для того странного человека, чей голос слышал во сне. Сделал свое дело…

Костя скользил на распластанных крыльях в поисках восходящего потока. И поток нашелся — небывало мощный. Невидимая со стороны растущая в небо колонна. Костя застыл в невесомости. Наступало растворение.

Я лежу на спине и смотрю в небо. Синее небо, над которым вторым зрением, космическим, я вижу бездонную черноту и светящиеся пылинки звезд. Небо синее и черное одновременно — двуслойное.

Там, в небе, Костя Кудияш. Раскинул крылья, оседлал восходящий поток и парит. Поток возносит его все выше и выше, он уже кажется совсем небольшой птицей, потом точкой, потом совсем растворяется в небе…

Да, он совершил такое, на что я не решился. Пусть невольно, но совершил. Я-то думал, он сильный, он выдержит! А он?.. Наверное, и моя вина в том, что он не выдержал: я им восхищался, я завидовал его силе, но когда он эту силу проявил, я отшатнулся. Да-да, хоть он и не хотел того, что получилось, он не хотел, но все-таки получилось — и с этой минуты он стал мне чужим. Вот так: сами подталкиваем к поступку, а потом сами отшатываемся. И за это — за то, что отшатнулся! — я навсегда его теряю. Теряю часть самого себя…

Но я ему и благодарен тоже. Ведь я теперь не такой, каким был до него. Да, Костя сделал, как мог, свое дело. Для меня тоже. И мне его не удержать…

Больше мы не увидимся никогда.

Страшное слово: н и к о г д а. Самое страшное на свете! Ну невозможно же, чтобы уходили близкие — и больше  н и к о г д а. Если бы хоть изредка, хоть ненадолго. Хоть бы знать, что через год — ну или через три, если через год слишком часто — можно будет на пять минут… Хотя бы на минуту!.. Но нет, н и к о г д а.

Небывало мощный восходящий поток поднимал Костю все выше и выше. Никогда еще Костя не возносился так высоко. Все слилось внизу, а небо явственно потемнело, стало густо-лиловым. Среди солнечного дня начали проступать звезды. И совсем не хотелось обратно вниз. Исчезла ограниченность тела, ограниченность сознания. Костя был теперь всюду в этом небе, нет, шире — в этой вселенной — и в маленькой планете, и в огромных звездах… Растворение, к которому раньше он лишь с опаской прикасался, которое всегда сам прекращал, растворение это наконец наступило. Абсолютное. Безвозвратное…

Вот и все.

И последнее. Лермонтов описал, как Печорин убил на дуэли противника, в котором воплотилась вся современная ему пошлость. Очень решительно Печорин проделал это в романе, почти бестрепетно. Но сам-то Лермонтов в подобных же обстоятельствах всегда стрелял в воздух — вот что главное, вот что нужно обязательно помнить! Всегда стрелял в воздух и в конце концов был убит сам — рукой того самого пошляка, которого так гениально описал заранее, еще до того, как встретил.

Да, стрелять по живому Лермонтов не умел… Но почему-то необходим был ему этот выстрел в романе! Выстрел, которым он утвердил свою жизненную победу. А всякие Мартыновы — пусть они ловко устроены в жизни, пусть безжалостно и метко стреляют — они всегда в проигрыше, потому что не могут оставить после себя самого маленького рассказа, крохотного стихотворения. Пошлость обречена на бесплодие.

Против песни подлость бессильна.

Против мечты бессильна.

А песня и мечта — они бесплотны, но бессмертны. Потому всемогущи.

И пусть я в жизни встречусь когда-нибудь на узкой дорожке с такой вот Фартушнайкой. Будь что будет. Одолеть она может, победить — нет.

Михаил Чулаки — писатель нынешнего действующего поколения, того, которое недавно называли поколением сорокалетних и к которому причисляют Р. Киреева, В. Маканина, В. Крупина, А. Кима. Из ленинградцев — А. Житинского, М. Панина, В. Усова… Очень разные это прозаики. И все-таки оказались они в одном и том же культурном слое. Объединила их не литературная школа, а школа времени, подсказавшая идеи, темы, вопросы, героев, жизненные реалии.

Первая книга М. Чулаки «Долгие поиски» вышла в 1979 году. Вторая — «Вечный хлеб», включающая три повести, — в 1984-м. Это — третья. И хоть временной разрыв между книгами довольно велик, в журнальной периодике он печатался с завидной постоянностью. Им опубликован добрый десяток повестей и немало рассказов. И столь же ритмично, чуть ли не по поводу каждой повести, возникали споры, высказывались мнения, порою исключающие друг друга. Споры, может быть, не очень громкие, как негромким кажется голос самого автора и его героев, но заинтересованные и, я бы сказал, несколько смущенные.

На первый взгляд и спорить-то не о чем. Все у М. Чулаки очевидно, договорено и даже разъяснено.

Если есть деревенская проза, то он писатель, безусловно, городской. Его почва — не лес и поле, а улица, подъезд, асфальт. Школа и поликлиника, музей и библиотека, магазины, рынки, мастерские, кинозалы, заводы и конторы, вокзалы и стадионы, трамваи и метро — кровеносная система города, живой и действующий организм, не менее, а в чем-то и более сложный, чем цикл полевых и хозяйственных работ, в которых сельский житель осуществляет свои непосредственные отношения с природой.

Однако задачу свою Чулаки видит не в том, чтобы отделить городскую почву от сельской или рассмотреть ее как нечто сверхприродное. Он стремится включить и своих героев, и их среду — внешне как будто противопоставленную естественному течению бытия — в единый процесс жизнепроявления. И в быту современного большого города, и в системе его коммуникаций, и в технологических новшествах продолжается органическое развитие жизни. Сохраняет М. Чулаки и нравственную проблематику, вытекающую из традиционных взаимоотношений — человек и природа, человек и общество, человек и его дело. Все как будто стоит на своих местах. И все однако не может не тревожить, не заставлять думать, не вызывать на спор.

Отчего так?

Суть в излюбленных героях Чулаки. Они-то как раз и создают состояние напряженности, требующее разрешения. Оказывается, не так-то просто установить гармоническое равновесие в меняющемся мире. Его динамика не всегда совпадает с нравственными потребностями и запросами личности. Или иначе: личность должна проявить незаурядную волю и самостоятельность, чтобы в стандартных ситуациях находить нестандартное творческое решение.

Чулаки часто заостряет вопрос: а если это даже не вполне личность, если это человек, каких много, обыкновенный среди обыкновенных? Ему-то как жить на этой почве?

Один из ответов дан в повести «Прекрасная земля», написанной М. Чулаки ранее.

Окружает ее героя, Ивана Воиновича Зайончонкова, участкового врача, самый заурядный быт. Очереди больных. Домашние вызовы. Капризные соседи. Тонкие стенные перегородки.

Сверх того внутренняя неустроенность. Вечный недостаток времени. Да и собственный безотказный характер доставляет мучения. Если надо помочь, услужить, сделать хоть и маленькое, но доброе дело, Иван Воинович делает его, не считаясь со своими личными интересами и заботами. И терзается, что мягок, что иногда и не следовало бы делать, но все равно делает, не в силах подавить первый благородный порыв.

С некоторой даже душевной неловкостью погружаемся мы в поток мелочей, которые так тягостно переживает Иван Воинович.