— Давай по новой, — заторопился Мишка. — Выпьем за дорогого Бориса Евгеньевича, чтоб ему провалиться.

— Стоп! — Егор ударил ладонью по столу. — Стоп! Чтобы сегодня ни слова о Мирошникове. Сегодня наш вечер, так чтоб не портить. Пусть у него за нас голова болит, а для нас его нет. Не существует. Испарился!

— Правильно! — закричал Вася. — Чтоб ему в штаны оса влетела!

Надя дернула его за руку.

— Хватит! Я же сказал, ни слова о нем. — Егор снова хлопнул по столу. — Разливай, Мишка. Давайте выпьем вот за что. Пока соображаем. Вот мы собираем автоматы. А что, если мы рубим сук, на котором сидим? Вдруг насобираем столько автоматов, что сами не понадобимся?

— За что же пьем? — Вася, опередив всех, глотнул. — Чтобы больше автоматов или чтобы меньше?

— А-а, — торжествовал Егор, — вот и подумаем! Или мы жрать сюда пришли?

Непривычное предложение подумать за столом повергло всех в молчание.

— Ну так что? — нетерпеливо стукнул кружкой Егор.

— Я на «Союзе» после армии работал, — сказал Мишка Мирзоев, — заказали нам глушитель для компрессора, потому что жильцы в соседних домах очень против него шумели. Ну а глушитель этот сволочной, вроде как труба миллиметров двести диаметром, или, скорее сказать, цилиндр. И надо в нем сверлить отверстия. Семь тысяч отверстий, понял? Ну я раз за смену просверлил тысячу, и все пневмодрелью. Тысячу за смену! В пятницу сверлил, а всю субботу от этого дела вроде как что-то крутилось в мозгах. Вот какая бывает работа. Тысячу отверстий, а цилиндр из шестимиллиметровки. Где он, твой автомат?

— Ну для этого как раз автоматы есть. Не о том речь.

— А для меня о том. Сверлил-то я, а не автомат.

Вася Лебедь нетерпеливо махнул на Мишку, точно закрывая ему рот.

— Твоя история простая. А вот вы мою послушайте. Вроде басни. Но факт. Пришел наниматься лекальщик шестого разряда. Мастер ему говорит: «Сделай куб, посмотрю, как ты работаешь». Ладно. Неделя проходит — делает. Две недели — все делает. Через три недели приносит куб. Сделал, значит. Мастер взглянул, говорит: «Сделано чисто, но мне не надо таких лекальщиков, которые три недели один куб делают». Лекальщик говорит: «Не надо, так не надо». Повернулся и ушел. А мастер куб себе на стол поставил. Стоит. Раз толкнул нечаянно, а из куба другой куб вываливается. Рассмотрели, а там одиннадцать кубов друг в дружку вложены — как матрешки, а у наибольшего всего сто миллиметров сторона. И так пригнаны, что мастер не заметил сразу. Во!

— Притирку, значит, сделал. — Потемкин объявил это с таким победоносным видом, будто в притирке вся мораль Васиной басни.

— Если кому автоматов не бояться, так Филипку, — сказал Мишка. — Я на что хотите заложусь, что ему среди нас долго не быть. Еще года три потренируется, и заберут его куда-нибудь на особый завод, где собирают спутники со сверхчистотой и сверхточностью, все равно как всех теноров в Большой театр забирают.

— Вот! — провозгласил Егор. — Вот в точку. Это в мой тост. Значит, есть такие, которых можно заменить автоматами, а есть — которых нельзя. Пьем за то, чтоб все мы стали незаменимыми.

— Не надо, чтобы все, — сказала Лена. — Я думаю, лет через сто, когда этих наших автоматов разведется как собак, рабочих останется совсем мало, и только такие, как Филипок. Может, один на шесть инженеров. И ценить их будут, как художников. Значит, за Филипка и пьем.

Она придвинула свою рюмку к его и быстро их поменяла. Филипок не заметил. Он был слишком смущен тостом. Покраснел. Но нашелся, что ответить.

— А я думаю не так. Потому что если он такой уж художник, ему обидно слепо делать то, что нарисует другой. Ему захочется свое выдумать. И конструктору обидно только чертить, ему захочется свою мысль руками пощупать. Наверное, это неизбежно, что сейчас разделение: инженеры только чертят, рабочие только точат. Ну а когда-нибудь перестанут разделяться. Потому что руки — они тоже думают, они голове подсказчики. Лена про художника сказала, так художник — он как раз пример того, про что я говорю: ведь не бывает так, что один обдумает картину, объяснит, а другой по его объяснению возьмет кисти, краски и нарисует. Нет же! Сам думает, сам смешивает краски, сам кладет на холст; и думает не отдельно, заранее, а все сразу — во время мазка думает. Вот так будет, я представляю. Вот.

Филипок обвел всех взглядом и увидел, что имеет успех. Он загордился и первый поднял рюмку.

— Вот и выпьем по этому поводу! — подхватил Мишка.

Люся внесла жаркое. Мишка поглядывал на нее все умильнее. Стоит ему хоть слегка выпить, и он сразу начинает влюбляться. Жена знает такое его свойство и старается одного на вечеринки не отпускать. Сегодня Мишка ее обманул, сказал, что собираются бригадой — чисто мужская компания.

— А танцевать когда будем? — спросил Мишка.

— Поешь сперва, — Люся слегка шлепнула его по затылку. Он ей тоже нравился, она прощала ему, что женатый, — значит, такая у нее судьба несчастная.

Раздался звонок — пришла Тамара. Она обиделась на Петю за то, что тот, вместо того чтобы прийти с нею, согласился идти за этим дурацким пивом. И в наказание опоздала даже больше обычного. Увидев в дверях его отчаянное лицо, она сразу поняла, что наказание удалось. И улыбнулась особенно нежно: чтобы сильнее почувствовал, какое счастье она ему несет.

— Я так торопилась, так бежала!

Рыжие джинсы в обтяжку, тонкая талия, перетянутая широким ремнем, значок-кораблик, поднятый грудью, как высокой волной! Петя разом забыл вчерашние неприятности.

Филипок раскраснелся и осмелел.

— Я вчера посмотрел в энциклопедию, что там пишут про наш рольганг, — рассказывал он Лене, но так громко, что все слышали. — А знаешь, какое там соседнее слово? Рольмопс! Смешно, правда? — И, уже обращаясь ко всем, спросил: — Кто догадается, что такое рольмопс?

Лена смотрела с уважением: он еще и энциклопедию читает!

— Так что такое рольмопс, а?

— Наверное, такой мопс, который в цирке играет роль, — сказал Вася.

— Иди ты, — разозлился вдруг Потемкин, — я знаю, мне дед говорил: это собака, дрессированная на кротов.

Филипок покачал головой.

— А я тебе говорю — на кротов!

Такое уж свойство у Потемкина: ни с того ни с сего бросается в спор неизвестно о чем, и чем меньше знает о предмете, тем яростнее спорит; даже нельзя назвать это спором, потому что Потемкин почти не приводит доводов, он утверждает и требует, чтобы с ним соглашались.

— Люся, — закричал Филипок, — это тебя касается!

Люся появилась на пороге с подносом: из остатков она успела наделать новых бутербродов.

— Люся, ты знаешь, что такое рольмопс?

— Не-а, — она застенчиво улыбнулась.

— Так знай: это свернутая кольцом селедка, а в середине разные пряности. Да, а селедка без костей!

— Значит, филе, — поняла Люся. — Сделаю для тебя.

— Чепуха! — Потемкин стукнул кулаком по столу. — Чепуха! Это собака на кротов. Ясно же сказано: мопс! Какой в селедке мопс?

— Он своими глазами читал, — попыталась Лена урезонить Потемкина. — Понимаешь, Саша, читал. В самой энциклопедии!

— Вранье! Издевается! Ученостью своей хвастает! Я сказал: собака на кротов!

Лена на всякий случай потащила Филипка в сторону. Надя сунула Васе в руку гитару. Вася сразу понял свою миссию и, не томя публику долгой настройкой, забренчал любимую песню. Припев выкрикнули хором:

Потемкин кричал самозабвеннее всех. Обстановка разрядилась.

Песенка эта появилась на заводе в тридцатые годы. Если не в двадцатые. Бригада синеблузников поставила номер, посвященный французской революции, и песенка повествовала о казни Людовика XVI. Песенка — уже тогда не совсем серьезная, а с годами и вовсе перешла в комический жанр. Ее постоянно переделывают и приспосабливают к злобе дня. В бригаде Ярыгина после куплета, посвященного спортивным доблестям Пети Сысоева, поют так: