Дон Карлос, отрекомендовав Великого Истребителя, продолжал как ни в чем не бывало разворачивать перед гостями панораму:

— Видите колокольню? Это Владимирский собор. А дальше Троицкий, он же Измайловский. Перед Троицким когда-то стояла колонна из захваченных вражеских пушек, а потом ее почему-то ликвидировали. А вокруг Преображенского собора, здесь рядом, и сейчас ограда из пушечных стволов. Потому что это все военные соборы — и Троицкий, и Преображенский. Преображенский так раньше и назывался: всей русской гвардии собор.

Москвички восхищались наперебой:

— Вы всё так знаете! Вам бы экскурсии водить.

Пожалуй, последний комплимент немного огорошил Дона Карлоса, и он ответил сухо:

— Меня устраивает и наш факультет.

Панорама замкнулась, и предводительствуемые Доном Карлосом гости вернулись в Башню, а оттуда спустились вниз. Вадим отстал. Постоял в одиночестве на крыше. Давно ли они всей компанией вылезали сюда в костюмах, разыгрывали дуэли на шпагах — ожившие сцены из Дюма. Детство. Теперь уже со шпагами по крышам не носятся — безнадежно повзрослели, да и костюмы почти не надевают, стесняются — все, кроме Дона. Одна случайно попавшая в Замок скучная дама так и сказала про Дона: «Это какой-то инфантилизм!» Редкий случай, когда обаяние Дона не подействовало. А что такое инфантилизм? По даме выходит, что испанский костюм — инфантилизм, а уставиться в телевизор — взрослость. Дон решается быть непохожим на всех — не потому ли Вадим и завидовал ему, и злился на него, что сам Вадим быть непохожим не решался? И мечты у Вадима такие же, как у всех, — та же машина…

Вадим вернулся в Башню, сел на лежащий прямо на полу матрац — летом Дон здесь спит. Каждый вечер к его услугам закат, каждое утро — восход. Кто еще видит все закаты и восходы? Поневоле позавидуешь. И еще лучше поймешь, почему столько желающих стать в этом Замке королевой. Вадим снова с раздражением подумал, что среди них может оказаться и Лиса. Да-да, права та скучная дама: инфантилизм, потому что все время игра. А в жизни игра не должна быть главным — жалко, что глупые девочки этого не понимают.

Вадим спустился вниз. В Зале москвичка Галя мечтательно разглядывала шлем и наплечники.

— Подумайте! Настоящий рыцарь их носил. Счастливые тогда были женщины.

Вадим засмеялся несколько саркастически:

— Знаете, Галочка, этот Замок — чудесное место, но когда вздыхают о прошлых рыцарях — просто смешно. Особенно любят в молодежных газетах: «Где вы, рыцари?» И читательницы вслед за бойким журналистом возмущаются и недоумевают: были на свете рыцари, а потом куда-то запропастились. А на самом деле рыцари были темными грубиянами: читать-писать не умели, много жрали и пили, мылись редко, так что от них дурно пахло, а понравившуюся женщину с рычанием волокли в угол.

— Ну уж, Тони, вы говорите что-то несуразное! — Дон Карлос, кажется, обиделся всерьез.

— Я не против мифических рыцарей. Пусть возводятся в идеал. Только не нужно их путать с настоящими и вздыхать, что они исчезли. Они не исчезали — их никогда не было.

— А трубадуры?

— Вы же не считаете, что все николаевские офицеры были похожи на Лермонтова.

— Вот не думал, Тони, что вы такой нигилист.

— Я реалист. А вы, Дон, идеалист. Это прекрасно, но не всем дано.

— Вот уж неправда! — В дверях Зала появилась Княжна Мери. Оказывается, она все слышала. — Дон совсем не идеалист: ведь все идеалисты нудные.

После такого довода оставалось только дружно рассмеяться.

— Она не виновата, что так думает, — первый раз раскрыл рот Мушмула. — Сказывается опыт философских семинаров в вузе.

Для москвичей завели музыкальную шкатулку. Вадим незаметно ушел.

Он спускался спокойный и умиротворенный. Побыл в Замке — и словно отмылся. Как всегда. И в то же время парадоксальным образом в нем укреплялось довольство собой: хорошо иметь такие же вкусы и привычки, как у всех вокруг, — быть на ты с друзьями, есть мясо, смотреть хоккей и мечтать о машине — стоять на земле, одним словом. И хорошо, что есть Замок, где он свой человек и желанный гость и где можно иногда отдохнуть от самого себя.

Перед парадным стоял Сашкин учебный «Москвич». Значит, Сашка дома. Живя в одном подъезде, они познакомились в Кавголове — на «Семейке» — оба крутили там слалом по воскресеньям. Вадим уже давно хотел попросить Сашку дать ему несколько уроков вождения, и теперь, после знакомства с Ирой, откладывать дальше было нельзя.

Открыла Сашкина жена. Она симпатизировала Вадиму, потому что считала, что в наше время в мужчине важнее всего интеллект, а другие Сашкины друзья явно не принадлежали к интеллектуалам.

— Валяется мой благоверный. И хоть бы классиков читал, а то автомобильный журнал.

Сашка едва окончил семь классов, а Клава, жена, имела диплом техникума, что создавало определенную дисгармонию.

Сашка лежал на широченной тахте, покрытой ковром. Вообще основу интерьера составляли ковры и хрусталь, — какой контраст с Замком! — но это вовсе не свидетельствовало о мещанской сущности Сашки и Клавы. Они были хорошие ребята, просто им не у кого было обзавестись другим вкусом.

Сашка встретил Вадима новостью:

— На внутреннюю обивку «роллс-ройса» идет шесть шкур животных, выращенных на пастбищах, оборудованных электропастухом.

— При чем здесь электропастух?

— Не знаю. Должно быть, от этого шкуры стерильнее.

Вадим с ходу изложил свое дело. Он не любил изображать, что зашел просто так, а потом среди болтовни вворачивать: «Да, кстати, чуть не забыл…» Нет, он всегда начинал с дела, а болтал потом.

Сашка почесал нос.

— Понимаешь, старик, сейчас ведь экзамены принимают только после курсов. Лучше я тебя запишу к себе. Можешь особенно не ходить.

— Это само собой. Но мне нужно пока уметь для себя. В гараже то и дело что-то нужно: вывести машину, загнать, поставить на стоянку. Чувствуешь себя каким-то неполноценным.

Сашка снова почесал нос.

— Ладно, подумаем. Понимаешь, с девяти до шести я катаю курсантов. Потом идут частные ученики — три рубля в час. Без этого — сам понимаешь. Все расписано.

— Чего ж они идут, если без курсов не принимают?

— Умные сразу секут, что если они в пятьдесят лет первый раз держатся за баранку, то после курсов они могут сдать, но ездить не могут. Вот и берут после сдачи, часов сорок — шестьдесят.

Вадим выжидательно молчал. Прошлой осенью перед началом сезона он достал Сашке новые «эланы». Тогда Вадим сделал это бескорыстно, благо ему самому это ничего не стоило, но теперь Сашка должен был вспомнить.

— Есть, правда, «окно» утром: заболел один левый, — продолжал Сашка. — Если с восьми до девяти тебя покатать, до курсантов?

— Давай с восьми.

— Ну, железно. Реакция у тебя есть, координация — должен поехать сразу. Давай прямо завтра, чтобы не откладывать.

Заглянула Клава:

— Вадик, чаю выпьешь с нами?

— Обязательно.

— Слушай, старушка, — закричал Сашка. — Вадька на уроки набивается. Не иначе, у него очередь подходит.

— Правда, Вадик?!

Вадим польщенно засмеялся.

— Нет пока. Я и не стою. Просто надо уметь.

— Темнишь! Знаю я тебя.

И на другое утро ровно в восемь Сашка сошел вниз — в делах он был очень точен. Вадим уже ждал.

— Ну давай, прямо сразу и двинем.

Сашка отпер левую переднюю дверцу, распахнул перед Вадимом.

— Прошу занять место!

Сейчас ноги лягут на педали, руки возьмут руль… Недаром этой ночью Вадиму снилась не Лиса и не кошмары душили, в которых за ним  п р и х о д я т  и показывают ему ворованные и спрятанные шпалы, — нет, никаких таких снов Вадим не видел, он видел руки на руле, и несущуюся навстречу дорогу, и развилки, и каждый раз он выбирает путь, он выбирает, и руль послушно поворачивает колеса, покорный его выбору.

И вот он наяву сел на шоферское место. Ноги легли на педали, руки на руль. И было такое чувство, что руки его предназначены для руля, что они соскучились по рулю. Впервые Вадим по-настоящему ощутил машину — ждущую, покорную только ему.