— Послушай, тебе не кажется, что это мое дело, как мне развлекаться?

— Ну не совсем, если я собираюсь за тебя замуж.

— Но мы уговаривались уважать взаимную свободу.

— Я ее не ограничиваю. Я просто высказываю свое мнение.

— Зачем? А если я начну высказывать мнение по поводу некоторых твоих подруг?

— Та-ак. Очень интересно.

Вадим сделал паузу.

— Ну послушай, это же смешно. Вспомни, из-за чего мы начали пререкаться.

— Неважно, из-за чего начали, важно — чем кончили! Так что ты имеешь против моих подруг?

И ведь это на ходу, на Невском. А навстречу идут всё больше парами, девочки смеются, и видно, что нет им дела до роли коммерции в искусстве, не осудят они своих кавалеров за жизнерадостность, снисходительность, водку, бильярд. Был бы симпатичный и молодой. А если к тому же может сводить в ресторан — чего еще? Как же хорошо, когда все просто — и никаких проблем!

— Зайдем сюда, в «Ленинград». Тут бывают взбитые сливки.

— Ты меня сливками не умасливай! Ты отвечай!

— Ну что с тобой, Лиса? Почему ты непременно хочешь поссориться?

— Просто я хочу все выяснить до конца.

— Так нечего выяснять.

— Ты просто боишься говорить прямо. Трусишь!

— Господи, бред какой-то! Из-за чего мы ругаемся? Ничего же не случилось!

Вот! Еще ни разу Вадим с Лисой не поссорились по какой-нибудь вульгарной причине — из ревности, из-за денег, из-за того, что не смогли договориться, куда ехать и чем заниматься, — ну, из-за чего обычно ссорятся нормальные люди. Нет, у них ссоры выходили из-за причин абстрактно-возвышенных. Сегодня из-за коммерческого кино, другой раз (невозможно рассказать, не поверят!) — из-за Наполеона! Вадим говорил, что Наполеон все же великий человек, а Лиса твердила, что не видит никакого величия — только бессмысленные войны и сотни тысяч убитых. «А Гражданский кодекс?» — «А война с Испанией?» Ну поспорили бы академично — так нет же, с яростью, с сердцем!

До знакомства с Лисой Вадим считал себя миролюбивым. А с нею почему-то спорил яростно. Не мог уступать ей! И она не могла! Никого не любил так, как Лису, — и никто не приводил его в такую ярость. Иногда невольно задумывался: как же они будут, когда поженятся? Или существует ехидный закон природы, по которому за минуты высшего счастья, высшего понимания («Как ты хочешь. Все — как ты хочешь» — минута, ради которой и стоит жить) нужно платить бессмысленными ссорами, высшим же непониманием?

А с Доном Карлосом Лиса стала бы бессмысленно спорить? Нет, слушала бы раскрыв рот, как тот рассказывает про подвиги Ланселота, или про разницу между скрипками Страдивари и Гварнери, или про ночь перед дуэлью, проведенную Галуа. (Все девицы слушают его как под гипнозом; наверное, Лева Дон Карлос представляется им поочередно Ланселотом, Гварнери и Галуа.) Дона Карлоса бы слушала, а с Вадимом спорит по любому пустяку — словно насмерть стоит. Обидно!

— Бред какой-то! О чем мы ругаемся?

— Уже и бред!

Лиса держала Вадима под руку — просто по привычке, сейчас в этом жесте не было никакой нежности, ни даже внимания. Вадим аккуратно высвободился.

— Знаешь, лучше остановиться. Так мы слишком много скажем, потом будем жалеть. Давай нежно пожелаем друг другу спокойной ночи и на сегодня расстанемся. А завтра не сможем и вспомнить хотя бы тему нашей бурной дискуссии.

Лиса скривилась насмешливо.

— Ты, как всегда, благоразумен. Не знаю, что будет завтра, но сейчас давай расстанемся, если хочешь. Ты же знаешь, я никогда тебя не держу.

Она опять вывернула смысл его слов, но Вадим не стал придираться и выяснять истину — бесполезно. Они пожали друг другу руки — совершенно по-дружески. Лиса перебежала на другую сторону — к метро, а Вадим зашагал к Московскому вокзалу.

Он шагал, и ему все острее становилось жалко Лису. Из-за чего она завелась? Ну не из-за фильма же. Тут был какой-то другой, подспудный смысл, но Вадим его не улавливал. Сейчас ей, наверное, очень грустно; конечно, она не ожидала, что Вадим закончит объяснение таким образом. Но и его нельзя оскорблять слишком упорно, пусть это послужит ей уроком!

Придя домой, он хотел было позвонить Лисе, сказать несколько ласковых слов, но потом подумал, что она воспользуется случаем и опять наговорит оскорблений, — и не позвонил.

Уже когда Вадим ложился спать, ему показалось — он догадывается о причине ее вспышки: скорее всего, тут дело в их странной игре во взаимную свободу. Любящим трудно долго вынести такую свободу. Он возгордился от своей проницательности и решил, что им нужно будет начать вести себя как принято: быть почти все время вместе, рассказывать друг другу каждый шаг, не стыдиться и ревновать, если покажется, что есть повод.

Бедная Лиса лежит сейчас и дуется.

Вадим заснул, улыбаясь, мечтая, как нежно они будут мириться.

На другой день Вадим один раз позвонил ей, но не застал дома. Теперь уж была ее очередь звонить, тем более что ссору начала все-таки она. Но она не позвонила.

Придя на следующее дежурство, Вадим услышал новость: накануне вечером сгорел сортир. Сортир стоял в углу, на стыке двух линий, и, вообще говоря, крупно повезло, что все обошлось. Гаражи хоть и железные, но почти в каждом хранится канистра-другая бензина, и если бы от пламени железные стенки перегрелись, то бензин мог бы начать взрываться — пошла бы настоящая цепная реакция.

Но подробности были смешные: горела не деревянная будка, что было бы естественно, а содержимое выгребной ямы, а это уж ни с чем не сообразно. Разве что предположить, что автомобилисты и малую нужду справляют бензином.

Радовало и то, что произошло это в смену Петровича. Конечно, он не поджигал, и даже проявили они с Манько приличествующее случаю мужество: пожарными крюками опрокинули деревянную будку навзничь, а огнедышащее жерло засыпали песком. Но все равно сам факт, что пожар случился в бригадирскую смену, накладывал неизбежную тень на его репутацию.

На доске объявлений, висевшей рядом с крыльцом, появилось новое объявление:

— Вот и покупай, — сказал дядя Саша.

— Да ну его, — с неискренним пренебрежением ответил Вадим.

Во-первых, у него не было денег. За хорошее состояние и мотор от четыреста седьмого запросят тысячи три, а то и три с половиной. Во-вторых, покупать старую машину — даже учитывая состояние и запасной мост — все же неразумно. Обязательно станет. И будешь не столько ездить, сколько чинить. Это может позволить себе автослесарь, у которого на работе полно запчастей. Да и он, кстати, к первому «Москвичу» найдет не сразу!

И все-таки хотелось! Потому что вот он — рядом. Три тысячи — все-таки реальная сумма, это не новый «Москвич» за шесть двести. При теперешних заработках Вадима можно сколотить за год: отложить поездку на Чегет, «кестли», «каберы». Или лучше назанимать где только можно и купить прямо сейчас, завтра выехать на своей машине — пусть маленькой, пусть слабой, пусть устарелого фасона. На своей! А сотню на шоссе и эта слабая дает.

Но все-таки Вадим понимал, что это глупо вдвойне: и брать старую машину, и влезать в непомерные долги, когда с сентября ему угрожает преподавание и неизбежное из-за этого прощание с гаражом. Самый грубый первый расчет показывал точно: глупо! И Вадим даже не пошел в триста семьдесят второй гараж.

Снова стало немного беспокоить воспоминание о мужике, продавшем шпалы. Вдруг все-таки  п р и д у т? Впутал в историю, негодяй! Вадим с тревогой поглядывал, не свернет ли с проспекта казенного вида машина.

Но вместо этого свернул «жигуль», новенький, тройка — и в каком же жалком виде! Обе правые дверцы вмяты, и переднее крыло тоже!

— Рублей на двести накрылся парень, — удовлетворенно сказал дядя Саша.

Вадим смотрел со злостью: ездить не может, а машину имеет. Раз вмятина справа, можно спорить на что угодно, что сам виноват. Попал бы этот жалкий тип в такую ситуацию, как Вадим позавчера: сначала дура из-за автобуса, а потом «Волга» в лоб, — сейчас было бы несколько трупов. А Вадим счастливо вывернулся, с его реакцией ему гонщиком быть — но машины у него нет. Где справедливость?