Теперь, когда Вадим мог чаще доставлять себе удовольствие обновками, острота нового обладания осталась прежней. Да и расчетливость осталась: ненужных покупок он не делал и теперь.

Вадим свернул с Невского на Литейный. Там подряд три книжных магазина, за ними — спортивный, за спортивным — инструментальный. Книги Вадим покупал редко, только самые необходимые, — и из экономии, и потому, что некуда было ставить, — но смотреть любил. На этот раз в антикварном отделе попалось несколько номеров «Русской старины». Историей Вадим очень интересовался, и особенно историей живой: личностями, анекдотами.

Он не мог бы обосновать свое мнение строго логически, но история всегда казалась ему родственницей математики, — присущим ей внутренним изяществом, что ли? (Недаром у истории тоже своя муза — Клио.) А в чем-то они для Вадима дополняют друг друга — воплощенная абстракция и кровоточащая реальность. Вадим не очень любил заниматься самокопанием, анализировать свои вкусы и побуждения (называл такое занятие презрительно психоархеологией) — чувствовал связь истории с математикой, и ладно.

(Тут некстати вспомнилась собственная  и с т о р и я  — со шпалами. История, поставившая под угрозу аспирантуру, а следовательно, и его математику… Чур, сгинь! — обойдется как-нибудь, не раскопают. А если права Лиса, если страшны не разоблачение, не товарищеский суд? Если незримо происходит внутреннее разложение — таланта, интересов? Если суета многочисленных халтур убивает что-то в душе? Если не сможет он потом вернуться к чистым математическим радостям — хоть бы вдоволь стало и времени и денег? Нет, вздор! Нечего слушать Лису. Подобные страхи — это и есть психоархеология в худшем виде. Чур, сгинь!)

Вадим с преувеличенным интересом стал вчитываться в пожелтевшие страницы с ятями, твердыми знаками, і. Номер сразу раскрылся на записках Манштейна об обстоятельствах падения Бирона, а Вадим недавно прочитал «Слово и дело», и хотелось сравнить роман с первоисточником. Зачитавшись обстоятельствами назначения принца Антона Ульриха генералиссимусом, Вадим рассеянно взглянул на цену — пять рублей, — и она не показалась ему чрезмерной, тем более — тут же и очерк о Потемкине, и переписка Аракчеева, и два анекдотических указа Павла. Посмотрев оглавление, решился Вадим взять и второй номер — тоже за пять рублей. Продавался Катулл в подлиннике, но за него просили восемь рублей, а Вадим прелести латинских стихов не понимал. Поставить на полку, чтобы все приходящие видели, что Вадим свободно читает по-латыни и услаждается Катуллом? Но это же чистое тщеславие, а выбрасывать на утоление тщеславия восемь рублей — нет, это слишком дорого.

В спортивном магазине Вадим увидел кий. Бильярд был еще одной его невинной страстью, хотя, конечно, не такой бурной, как слалом. Вадим никогда не стремился взвинчивать ставки, денежные выигрыши его не прельщали — вероятно, потому, что при системе фор можно проиграть и слабому игроку, а мысль проигрывать деньги была Вадиму совершенно невыносима. Он играл ради удовольствия от игры, а это удовольствие можно почувствовать, когда после точнейшего удара трудный шар с треском входит в лузу и исчезает в ней, словно проглоченный! Он играл достаточно прилично, чтобы оставаться при своих и даже не платить за время, потому что его противники проигрывали все же чаще. Играл он в Доме ученых; тамошние кии были в полном порядке, но Вадим любил играть утяжеленным кием, а такой там был только один и принадлежал завсегдатаю, старику Григорию Васильевичу, деду Грише, как его все почтительно называли. В отсутствие деда Гриши Вадиму разрешалось им пользоваться, но дед Гриша (кстати, отнюдь не профессор в отставке, как можно было бы подумать, а бывший циркач, канатоходец) отсутствовал редко. А если купить в магазине кий, навинтить на толстый конец несколько свинцовых кружков, то получится как раз то, что нужно. Стоил кий четыре восемьдесят, удовольствие ожидалось довольно явное, так что Вадим не затруднился по поводу этой покупки.

С тонкими томиками «Русской старины» под мышкой, с кием в руке Вадим ждал Лису около «Титана». Она появилась за десять минут до начала — случай довольно редкий, обычно она почти опаздывала или просто опаздывала. Вадим заметил ее издали, когда еще невозможно было узнать в лицо, заметил по силуэту, по общему облику — он бы сразу узнал ее, наверное, в абсолютном тумане, лишь бы мелькнул на миг силуэт.

— Привет. Чего это у тебя за палка в руке?

— Не видишь, что ли? Кий.

— Ах, извини, я тебя оскорбила, назвав тонкий инструмент палкой.

Вадим никогда не обижался на такие выпады — это стиль Лисы, вот и все.

— Наоборот, ты выразилась очень профессионально: уважающие себя бильярдисты говорят только «палка» и никак иначе. В этом есть некоторый шик.

— Ну вот, значит, я склонна к пустому шику. Опять плохо!.. А ты, по-моему, мне не говорил, что играешь в бильярд.

— К слову не приходилось. А может, стеснялся: что-то в этом немного смешное. Старомодное. Там у нас в бильярдной редко кто моложе сорока.

— Ага, значит, тебе свойствен ложный стыд. Вот не знала! Хорошенькие меня ждут открытия после свадьбы, я чувствую. А почему сегодня перестал стыдиться?

— Значит, стыдился, но не очень. Желание купить перевесило: вдруг в следующий раз разберут?

— Рассчитал. Одно слово: математик! Идем, а то в кои веки рано пришла, обидно опаздывать. А что за книги?

Они уселись на свои места, но свет еще не погас. Публика входила, свет еще долго не гас.

— Смотри.

— Надо же! Ну, об этом увлечении я знала. Ну, расскажи мне какую-нибудь старину.

Вадим хмыкнул.

— Много всякой старины, сразу и не выберешь, о чем. Ну, например, в этом зале когда-то был ресторан Палкина. Посреди зала — фонтан и бассейн с рыбой. А Палкин выиграл его у Соловьева, чей гастроном на углу.

— В бильярд?

— Не язви. В карты.

Свет погас. Лиса придвинулась к Вадиму, он обнял ее за плечи. Вадиму всегда казалось, что сидеть иначе просто невозможно, что ее плечи как раз созданы ему по руке.

Фильм Вадиму понравился. Вначале автомобильные трюки, потом симпатичные женщины. Понравился и сам девиз: никаких проблем! Потому что у него самого так не получалось, у него возникали проблемы. А как бы заманчиво жить легко: радоваться минуте — и никаких проблем!

— Коммерческая лента, — сказала Лиса.

— Ну и что? Посмеялись — и хорошо, — миролюбиво ответил Вадим. — Выпьем кофе где-нибудь здесь, на Невском.

— Да ну, тут всегда очереди…

— Подумаешь, постоим немного.

— Да ну! И вообще сюда ходят не потому, что любят кофе, а потому, что модно. Хороший тон!

— Почему? Я действительно люблю.

— Ты, может, и любишь. А многие просто так. Не выношу таких!

С Лисой бывает: злится неизвестно на что, придирается к людям. И главное, без всякой причины.

— Ну давай прогуляемся.

На это Лиса согласилась.

Вадим осторожно молчал. Но Лиса вскоре заговорила сама:

— Вот ты эдак снисходительно: коммерческая лента. А коммерческих лент вообще не должно быть! Зачем они?

Все-таки долго и Вадим не мог отмалчиваться.

— Это не я говорил, это ты сказала, что коммерческая. Я сказал, что посмеялись. И ты тоже смеялась.

— Ну и что? Утробный смех — не оправдание. А ты ужасно легко умеешь оправдывать!

— Почему утробный? Жизнерадостный смех.

— Вот-вот. А излишняя жизнерадостность всегда подозрительна, она скорее свидетельствует о хорошем пищеварении. Знаешь: «Тот, кто постоянно ясен, тот…» Ну и так далее.

— «…Тот, по-моему, просто глуп». То есть по-твоему. Слушай, если непременно нужно поссориться, давай поссоримся по какому-нибудь личному поводу: например, я сделал что-нибудь ужасное. А то глупо ссориться на почве абстрактных рассуждений по поводу фильма. Просто смешно.

— Да нет, ты ничего не сделал. Просто в тебе откуда-то барская снисходительность. И неизвестно откуда. Разве что от бильярда. Действительно, странное занятие. Не удивительно, что ты скромно молчал. Сыграть партию на бильярде, а потом поехать к цыганам! Гвардейский поручик объявился.