«Смерть немецким оккупантам и предателям!»

У Леденцова захватило дух и подкосились ноги. «Обратили внимание!» Он уцепился за ручку двери, чтобы не упасть. Дверь оказалась незакрытой. Мать ждала своего Валечку и сняла крючок к его приходу. «Почему дверь открыта? Не подкарауливает ли кто его в прихожей?»

Леденцов сбежал с крыльца и остановился на дороге против дома. В горле щекотало и, если бы он не взял себя в руки, его бы стошнило.

— Мама!

Тишина. Двойные заклеенные рамы не пропустили жалобного крика. К счастью, мать сама увидела его в окно и вышла на крыльцо.

— Что ты на дороге стоишь, Валечка?

— Дома у нас никого нет? — с трудом выговорил он.

— Нет.

— И никто не приходил?

— Нет.

— Это почему? — показав пальцем на дверь, сказал Леденцов, но сейчас же спохватился. — Идите домой, мамаша. Простудитесь. Я сейчас.

Он поднялся на крыльцо и попробовал снять листовку, но клей замерз и бумага прочно пристала к двери. Пришлось отскабливать ножом.

— Почему вы дверь не закрываете, мамаша? — с раздражением спросил Леденцов, входя в комнату.

— Тебя поджидала, Валечка.

— Удивительно, до чего у вас пустая голова! Как вы сами сообразить не можете, что мы живем в опасное время. Пора бросить мирные замашки. Вы запираетесь на один крюк. Мало! Надо на ключ закрывать, плюс крюк и плюс я еще цепочку приделаю, чтобы смаху дверь не открыли.

— Зачем же, Валечка?

— А затем!.. Поменьше слов, побольше дела. Сказано, значит, надо выполнять. В любую минуту могут бандиты набег совершить. Вы думаете, что если большевики войну проиграли, на том и успокоились? Как бы не так! Они еще долго вредить будут. А тех, кто поумнее, уничтожат. Меня в первую голову. Запомните, мамаша. Если моя жизнь вам дорога, нельзя быть растяпой!

— Да что ты меня пугаешь, Валечка! Кто тебя посмеет тронуть?

— Тронут и вас не спросят. Вы бы лучше помогли сыну. С бабами болтаете целыми днями, могли бы узнать, кто из городских с партизанами связан. Были у вас такие разговоры?

— Нет. Не помню.

— А вы узнайте. Спросите одну, другую. У баб язык длинный, — проговорятся.

От испуга где-то в глубине души остался противный червячок, и Леденцов понял, что с этим червячком ему придется жить до самой смерти. Того, что сделано, не исправишь.

Секунда за секундой бежало время. Незаметно приближалась весна. С каждым днем всё длинней и толще вытягивались сосульки на карнизах. Дорога почернела. На южной стороне улиц высохли доски крылечек.

Немцы пытались наладить жизнь и создать видимость благополучия. Жители сопротивлялись. Зимой открылся клуб, кино, но туда никто не ходил, привозились газеты на русском языке, но они не читались. И только на базаре было оживленно: меняли нажитые раньше вещи на продукты. С большим опозданием начались занятия в школе. Учеников собрали под угрозой ареста родителей.

— Забьют вам голову немецкой трухой, — ворчал сердито дед. — Родной язык забудете. Зер да гут, да гутен морген.

— Не забудут, — возразила Анна Алексеевна. — Русскими родились, русскими и помрут.

— Дуракам нравится, — продолжал сердито старик. — Ах! Заграница… А послать бы его туда года на четыре-пять, узнал бы, какая она заграница. Другое бы запел. Конечно, свое привычно, ну дураки и не ценят. Тоска по родине — самая что ни на есть тяжелая тоска, — заключил дед.

Мать мыла посуду, поглядывая на занимавшихся за столом ребят. Семилинейная лампочка слабо освещала склонившиеся над книгой головы. Старик ходил по комнате, заложив руки за спину.

— Ты бы посидел. Ходит, как маятник. Мешаешь ребятам.

— Они не уроками занимаются. Кто с них спрашивать будет! — сказал тот, но послушался и сел к столу.

Неожиданно раздался осторожный стук в окно. Все вздрогнули.

— Слышали? — спросила мать.

— В крайнее окно постучали, — подтвердил дед. — Кто бы это мог быть в такую пору?

Он встал и направился в прихожую.

— В случае чего… — начал было он, но махнул рукой. — Ладно, бог не выдаст, свинья не съест.

Ребята последовали за ним и остановились в дверях.

— Кто там? — громко спросил дед.

За дверью послышался простуженный хриплый голос:

— Василий Лукич, открой погреться.

— А кто вы такие?

— Довоенные друзья. Садоводы.

В последнем слове узнал он знакомые интонации и открыл дверь. Вошли, двое с мешками, в полушубках и, несмотря на то, что днем на дорогах подтаивало, в валенках.

— Николай Павлович! Какими судьбами? — удивился дед.

Узнав любимого учителя, ребята ринулись в прихожую.

— Ага! Все живы, здоровы. Очень рад. Здравствуй, Ванюша! А это кто? Трубачов!

— Раздевайтесь. Проходите. Сейчас чайку сообразим, — захлопотал старик.

— Подожди, Василий Лукич. Сначала выясним… Бывает у тебя кто-нибудь из незванных?

— Заходили раза два за всю зиму, по особому случаю, а так нет… Кто это с вами? Вроде знакомый человек? В темноте не видно.

— Не признал, — усмехнувшись, спросил второй. — Сейчас на свету разглядишь.

Когда гости разделись и прошли в комнату, ребята ахнули. Николай Павлович, как и его спутник, обросли бородой, усами. Одеты были они так, что от обыкновенного крестьянина ничем не отличить.

— Николай Павлович! — воскликнул Ваня. — На кого вы похожи-то!

— Ну на кого? Говори, Ваня.

— На старого колхозника.

— Правильно. Профессию свою я переменил. Вот приехали на базар торговать.

— Узнал теперь? — спросил деда второй гость. — Нехорошо старых знакомых забывать.

— Никак не признаю, — смущенно сказал старик. — Вроде как знакомы по глазам… ну и голос тоже не впервые слышу…

— Это хорошо, что не узнал. Меня сейчас нельзя узнавать. В милиции приходилось раньше бывать?

От удивления дед хлопнул в ладоши.

— Максим Савельич, жив!

— Максим Савельевич, а ведь Муфты у нас нет. Помните, вы с ней на охоту собирались?

— Как же не помнить? Нынче я часто про нее вспоминаю. Где же она?

— Убили. И знаете, кто убил? Леденцов. Помните Леденцова?

— Как же не помнить? За что же он ее убил?

— Из мести, наверно… Я не знаю.

Ваня коротко рассказал о посещении Леденцова.

— Какой мерзавец! — возмутился Николай Павлович.

После чая ребят выпроводили спать, а старик и мать остались с гостями.

Когда кто-нибудь из друзей оставался ночевать, то спали ребята на одной кровати и подолгу разговаривали на самые задушевные темы. Сегодня говорил Гриша, а Ваня больше молчал и слушал. Откровенничать он вообще не любил, а тем более говорить вслух о своих мечтах и планах.

— Как ты думаешь, где Николай Павлович сейчас живет? — шопотом спросил Гриша.

Ваня молчал.

— Хочешь скажу? — продолжал Гриша.

— Ну?

— В деревне. А знаешь, почему?

— Ну?

— Он коммунист и в партизанах. Я сразу догадался. Потому они и бороды отпустили. Наверно, он там главным начальником. Вот бы к нему записаться! Давай завтра попросимся? Он примет.

— Не возьмет он нас.

— А почему? Я бы знаешь как… Я бы что хочешь! Хоть листовки расклеивать, хоть мост подрывать… Только скажи! Нет, верно. Пойдем в партизаны, Ваня. Надоело мне в городе. А знаешь, как немцы партизан боятся?

Ваня слушал приятеля и в душе соглашался с ним, но он понимал, что это дело серьезное, опасное и вряд ли Николай Павлович будет с ними даже говорить на эту тему. Попытаться, конечно, следует.

— Ладно. Завтра видно будет. Только я знаю: дед не пустит, — сказал Ваня.

Проснувшись рано утром, ребята услышали за стекой голоса и звяканье посуды, словно гости просидели за чаем всю ночь. В кухне мать шаркала ногами, налила в ведро воду, и Ваня догадался, что она собирается итти доить корову.

— Трубач, спишь?

— Нет.