— Я буду очень рад… — И, как и она, чуть помолчав, добавил: — Очень выгодной покупке… А что она будет выгодная, я в этом не сомневаюсь.

— Вот и договорились. — Дели протянула руку, прося, чтобы он вернул ей этюдник и стульчик. Но Максимилиан, бросив стульчик и этюдник на сухую траву, быстро перехватил ее руку, поднес к губам и быстро поцеловал.

Дели почувствовала, как будто горящий уголек к ней приложили. Жар ожога мгновенно пробежал до локтя и дошел до плеча.

— Что вы делаете! — воскликнула она и резко отдернула руку. — Здесь вам не Европа! — Она очень смутилась, но не от ожога его губ, а от того, что рука ее была в краске, пальцы измазаны охрой, под ногтями белые полоски белил.

— Прекрасно пахнет, изумительно! Травой, лесом и свежей краской, — сощурился Максимилиан, глядя ей в глаза.

К счастью, ветер охлаждал ее щеки, и ее бледная кожа сейчас не окрасилась румянцем, который сказал бы ему слишком о многом. Она выдержала его прищуренный взгляд и улыбнулась:

— До послезавтра?

— Да. Но я вас еще не проводил!

— Нет, здесь уже два шага, — кивнула Дели на белевшую корму «Филадельфии». — К тому же ваша лошадь может потеряться.

— Не беспокойтесь за мою лошадь. А вы не хотите меня пригласить? — просто спросил он.

— Куда? И зачем? Я вас не понимаю! — воскликнула она, возмущенная его наглой настойчивостью. — Мы, кажется, уже договорились, где обсудим нашу сделку.

— Да, вы правы. Это я вас должен пригласить. И я приглашаю… — быстро спохватился Максимилиан. — Послезавтра же отметить мою покупку!

— Благодарю за приглашение. Посмотрим. До послезавтра, — быстро сказала Дели и, подхватив этюдник и стульчик, не оборачиваясь, широким шагом пошла по вязкому илу.

Она чувствовала, что Максимилиан стоит и смотрит ей в спину, и его взгляд прожигал ее насквозь: он оценивает ее быструю, решительную походку, ее плечи, ее волосы, которые треплют порывы ветра, ее бедра. Дели стиснула зубы и пошла медленнее, чтобы он не подумал, что она слишком похожа на рыбачку, на спешащую с базара кухарку, хотя под его прожигающим взглядом ей хотелось не идти, а бежать со всех ног, бежать от него или к нему?

«Боже мой! Я кокетничаю, Боже мой…» — подумала она на ходу и тихо, почти беззвучно, засмеялась.

Вечером, когда все собрались за столом, Дели была то непривычно молчалива, то чересчур весела, казалось, без повода. Омар приготовил карри[1] из речной трески, которую днем поймал Бренни, она была такой же ароматной, как и кролик вчера, и непривычно более острой на вкус, чем Дели привыкла, несмотря на то что она не притрагивалась к кувшинчику с красным «чили».

Омар согласился сесть вместе с ними за стол, быстро проглотил то, что было у него в тарелке, и опять встал за спиной Дели с вежливой полуулыбкой на лице.

— Ма, ты не хочешь показать свои шедевры? — спросил вдруг Гордон.

— Нет, Гордон, увы, не могу, — ответила она рассеянно. Дели едва притрагивалась вилкой к рыбе, ее даже не покоробило то, что Гордон сказал «шедевры», наверняка с Некоторой завистливой иронией в голосе; все-таки он завидовал ей, ее таланту, это безусловно. Но ей было не до этого.

— Почему же? Так нечестно. Я вчера показывал, а ты?..

— Случилось нечто невероятное, Гордон. Я нарисовала неплохой пейзаж, но его тут же испортили. Продырявили пулей. И я его подарила этому незадачливому охотнику.

— Мама, а как это случилось, расскажи! — с любопытством воскликнула Мэг.

— Это совсем не интересно, — быстро сказала Дели. — Гораздо важнее другое: я с ним договорилась о продаже нашей баржи. И послезавтра, я думаю, мы заключим сделку. Мы, наверное, с Бренни съездим?

— Хорошо, ма, — сказал Бренни равнодушно.

— Прекрасно! Значит, у нас будут деньги для покупки товаров для плавучего магазина, — радостно сказала Мэг.

— Вот именно, — ответила Дели рассеянно и вдруг рассмеялась. Все с удивлением посмотрели на нее.

— Чему ты смеешься? — спросил Гордон.

— Так. Ничему… Я вспомнила, что не бывает несчастья, за которым не следовала бы удача. Чувствует сердце мое, что он даст неплохую цену за баржу, — сказала Дели, хотя сердце ее чувствовало совсем не то. Ее сердце хотело встречи с ним, а баржа — это всего лишь повод. И Дели сейчас совершенно трезво подумала об этом.

— А почему ты не спрашиваешь о том, какой мы костюм купили? — спросила Мэг.

— Не хочу! — резко ответила Дели и строго взглянула на Мэг. — Не хочу прежде времени… ничего знать! Пощади меня, Мэг. Завтра похороны, мне нужно собраться… Я не могу, не могу круглые сутки находиться в этом ужасном, ужасном состоянии! — воскликнула Дели и бросила вилку. Она почувствовала, что на глазах у нее выступили слезы обиды, словно Мэг укоряла ее за то, что она сегодня смеялась и была весела с этим Максимилианом.

Дели выбежала из-за стола и бросилась в свою каюту.

Гордон и Алекс переглянулись, Бренни недовольно покачал головой, глядя на Мэг.

Дели забежала в темную капитанскую каюту и захлопнула за собой дверь. Уже нельзя сказать, что это была каюта Брентона, теперь каюта была ее, хотя после года пребывания Брентона в больнице здесь все еще сохранился его дух, его вещи. Но все же теперь это была ее каюта.

Уже давно, лет двенадцать, на пароходе было проведено электричество, в машинном отделении был установлен движок и аккумулятор; Дели сейчас захотелось зажечь именно керосиновую лампу, но лампа валялась где-то в кладовой на кухне. Дели, так и не включая свет, подошла к большому окну и стала смотреть на едва заметную на воде серебряную дорожку, которую бросал с неба серебристо-голубой полумесяц. Из воды выскочила маленькая рыбка и нырнула в эту слабо светящуюся дорожку на воде. Все дышало тишиной и покоем. Но душа Дели была совершенно растерзана. С берега доносилось едва слышное стрекотание цикад, которое заглушали удары ее сердца, оно бухало, казалось, во всю каюту.

Она сама не понимала, почему не смогла сдержаться и вспылила, выскочив из-за стола. Нет, нужно взять себя в руки и впредь не распускаться. Завтра похороны, у нее может не хватить сил. Вдруг завтра ослабнут и подкосятся ноги, когда она будет на кладбище, как сегодня ее ноги ослабли при Максимилиане…

Вот причина! Этот дурацкий выстрел, эта отвратительная встреча с Максимилианом Джойсом. Дели стала вспоминать его лицо: слишком вытянутый нос, длиннее, чем у Брентона, но чем-то похожий на нос покойного мужа. И слишком вытянутое лицо, буквально лошадиное! И как можно — нет, не влюбиться, упаси Бог! — как можно испытывать симпатию к этому лошадиному лицу, к этой розовой лысине, к редким, немного волнистым, седоватым волосам неопределенного цвета?! Макс, это из-за него Дели так грубо ответила дочери и бросила вилку, из-за него у нее на душе сейчас так неспокойно и неестественно быстро, точно после бега, бьется сердце.

Дели попыталась вспомнить, какого точно цвета его волосы? И как ни странно — она, художник с прекрасной зрительной памятью, которая сразу же все схватывает до мельчайших подробностей, — сейчас не могла точно вспомнить цвет его волос. Кажется, черные, но с едва заметным медным отливом. Нет, даже не медный оттенок, а темно-каштановый. Но слишком седые виски, хотя его седина и выглядит благородно…

Дели усмехнулась, подумав, что она сейчас оценивает его словно разборчивая невеста. Как это, наверное, дико со стороны выглядело бы, если бы кто-нибудь узнал, если бы дети узнали, о чем она сейчас думает! За ночь до похорон! Она думает и вспоминает о Максе. Об этом ночном мотыльке — сером, поблекшем, бьющемся у нее в бокале. Прилипшем к ее бокалу! Да, он прилип к ней, словно тот мотылек к стеклу! Потащился ее провожать, понес этюдник. Хм, но разве сама она этого не хотела?

Но Дели отогнала эту мысль и не стала додумывать — хотела ли она действительно, чтобы он ее провожал, или ей было все равно.