Дели расстегнула блузку с крупными белыми пуговицами и большим воротником, похожим на матросский, обшитым по краю синей лентой. Эта мода давно уже держалась и в Австралии и в Европе, как она слышала, — мода на псевдоматросский стиль в одежде. Завтра нужно было рано вставать перед поездкой в город, и Дели, скидывая блузку, только сейчас вспомнила, что она по своей привычной безалаберности еще не решила, во что она завтра будет одета. А у нее почти нет черного. Старая саржевая юбка? Боже мой, она такая старая! Саржевая, давно вышедшая из моды! Ничего, это к лучшему, пусть будет выглядеть старухой. Темно-синяя блузка с черными эбеновыми пуговицами, она будет в ней, но вот шляпки с черной вуалью нет! Значит, сейчас нужно срочно что-то придумать. Дели раскрыла шкаф и почти в полной темноте поискала глазами на верхней полке, где лежали шляпы и шляпные коробки, что-либо подходящее — ни вуали, ни черной шляпки у нее никогда не было. Темно-зеленая шляпка — и без вуали… Ужас! Придется быть в темно-зеленой шляпке. И пусть ужас. Старуха… Безвкусно одетая старуха на похоронах — вот какой она завтра предстанет на кладбище. И пусть она будет такой — вульгарно одетой, по моде чуть ли не начала века, старухой — не все ли равно? Для кого этот наряд, для детей? Для викария из ближайшей церкви ей одеваться? С викарием должна была договориться Мэг, позвать его на похороны прочесть молитву и сказать последнее слово. Викарий, которого Дели никогда не видела, вряд ли заинтересуется, насколько красиво и модно одета вдова.
Дели захлопнула дверцы шкафа и, сев на кровать, застыла.
Она вспомнила, что первая длинная черная юбка с саржевой тесьмой по бедрам у нее появилась в шестнадцать лет, она тогда очень была рада, что, как взрослая женщина, скрывает свои ноги от… Адама.
Ах, как отвратительно — перед похоронами мужа вспоминать Адама, думать о Максе… Увы, она ничего не может поделать со своей памятью.
Она вспомнила голос Адама, и так отчетливо, что, казалось, он тихо зазвучал в безмолвии каюты — высокий, юношеский голос с легким придыханием, когда он читал ей из Петрония:
«Всегда начало только, — мысленно повторила Дели. — Начало любви?» — подумала она, подразумевая Максимилиана.
Нет! Она любит Брентона, несмотря на то что он умер. Она любит Адама, пусть его прах уже давно истлел в сырой земле Эчуки. Она любит… нет, испытывает страстное влечение к Аластеру; она любит своих детей! Максимилиан ей ни к чему!
И эти строчки, посвященные ей, она помнит до сих пор наизусть, дословно!
«Нет, конечно, милый Адам, как видишь, я не забыла тебя», — мысленно сказала Дели. Как можно забыть: «Светлоглавый цветок мимозы…» — да-да, это она светлоглавый цветок, а не Бесси, златокудрая глупенькая Бесси, дочь владельца роскошного магазина. Как она ревновала тогда Адама к Бесси…
Дели вздохнула тяжело, обреченно. Словно тяжелый камень на сердце были для нее эти незабываемые стихи восемнадцатилетнего Адама.
Дели встала и снова подошла к окну. Облака были не видны. Лунная дорожка от полумесяца серебрилась более отчетливо.
«Унесли на крыле легкой тени» твою жизнь, Адам, — подумала Дели, глядя на воду. — А мне приходится снова любить…»
И невольная улыбка распахнула ее губы. Она тихо, почти беззвучно засмеялась, глядя в окно; засмеялась так же, как смеялась, когда уходила от Максимилиана. И снова радостно стало на душе. Те, кого она любила, умер ли, а ее судьба снова заставляет… любить! О, это прекрасно… Прекрасно, что есть кого любить, что ее дети живы и здоровы! Прекрасно, что… она может выбрать между Аластером и Максимилианом!
«Нет, эта мысль просто отвратительна!» — подумала она и резко дернула головой, словно отогнала назойливую муху.
Максимилиан — это просто приятная встреча посреди тяжелых дней, легкая передышка от грустных мыслей об ушедшем Брентоне, не более того. Но вот Аластер, который ее ждет…
У Дели возникло желание прямо сейчас броситься к столу и написать Аластеру письмо, что она приедет к нему через две недели, максимум через месяц. Но она остановила свой порыв: слишком кощунственно писать сейчас, ночью, на столе Брентона, перед его похоронами — писать о своей страсти к Аластеру! Да и эта страсть вроде бы несколько угасла, или ей только кажется? Это встреча с Максом так на нее подействовала…
«Хорошо, что он в мое сердце не выстрелил, фигурально, естественно!» — подумала Дели и улыбнулась.
Она быстро скинула юбку, разделась и легла под одеяло. Немного влажная от сырого речного воздуха постель охладила ее тело, и эта прохлада была приятной. Дели провела ладонью по шее и с удовлетворением отметила, что морщин почти нет. Правда, излишне загорелая и чуть грубовата кожа от холодных речных ветров и палящего солнца, но что делать, раз уж так есть? Зато морщин нет…
Все-таки жизнь прекрасна! Послезавтра она продаст баржу, они закупят товар и снова будут наматывать мили на своем пароходе, встречаться с разными добрыми и веселыми и не слишком добрыми и совсем не веселыми людьми, живущими по берегам рек. Может быть, отправиться на Дарлинг, там сейчас открыли новый рудник и, говорят, неплохое экономическое положение; а значит, их плавучий магазинчик может быстро сбыть товар… Посмотрим, время покажет…
С легкой полуулыбкой на губах Дели заснула.
…Кладбище на окраине Марри-Бридж было окружено невысокой белой каменной оградой, вдоль которой тянулись высокие старые эвкалипты.
Дели стояла возле свежевырытой могилы вместе с Гордоном и Алексом; Мэг и Бренни должны были сейчас подъехать.
Дели ожидала, что с минуты на минуту должна появиться пара лошадей, не спеша тянущая за собой катафалк с гробом, но проходили минуты, а катафалка все не было. Довольно быстро подъехала длинная черная автомашина, бампер и подфарники которой непривычно сверкали на солнце позолотой, а на капоте — маленькая фигурка ангела с крестом, вырезанная из дерева.
Дели смотрела и рассеянно гадала, что это за машина и каково ее предназначение. Тем временем из подъехавшего автомобиля быстро вылезли Мэг и Бренни, и только тут Дели поняла, что это автокатафалк и что в городе, видимо, уже давно не возят покойных на лошадях. Этот сверкавший позолоченными дверными ручками автомобиль — она даже не знала, как он называется, — неприятно поразил ее: цивилизация стремительно проникает в глубины Австралийского континента, а она — женщина не первой молодости с отсталыми представлениями о милой патриархальной Австралии, и у нее представления конца прошлого века!
Вслед за катафалком быстро подошел викарий, который в ожидании, когда привезут гроб с покойным, бродил по кладбищу; может быть, вспоминал тех, кого он провожал в последний путь, а может быть, посещал своих родственников.
Четверо служащих кладбища в черных костюмах с атласными лацканами быстро вытащили из автомобиля черный глазированный гроб. Дели показалось, что они подняли гроб слишком легко, словно он был из фанеры, хотя Мэг говорила, что гроб будет дубовый. Может, он действительно из дуба, но на солнце он сверкал не хуже автомобиля, доставившего его.