— Ну вот, бабушка. Мы чуть не утонули! — воскликнула Вики. — Нам пора на берег, пойдемте потихоньку. — Вики попыталась развернуть Дели к берегу, но та, казалось, не слышала, что ей говорила внучка, она застыла, глядя куда-то вверх, повыше каменного волнореза, скрывавшего линию горизонта. — Бабушка! — Вики легонько похлопала двумя пальцами по плечу старухи, смотревшей вверх.

— Тише! — резко сказала Дели. — Они здесь!

— Кто «они»? — мягко спросила Вики без всякого интереса.

— Воспоминания. Воспоминания, дорогая моя… За мою долгую жизнь столько случилось, что мне, видимо, не успеть провспоминать все воспоминания. — Дели усмехнулась. — «Провспоминать». Интересно, что бы сказал по поводу этого словечка мой милый семнадцатилетний поэт Адам. Как давно его уже нет на этой земле… Но мы встретимся! Мы с ним встретимся, Вики, ты мне веришь? — не поворачивая головы, спросила Дели у внучки, ища соучастия в своей игре в воспоминания, игре, которая стала теперь для нее самой настоящей жизнью.

— Конечно, встретитесь, только не скоро, — ответила Вики.

— Нет, скорее, чем ты думаешь. Ты видишь?

— Что? Нет, я ничего не вижу. А на что вы смотрите?

— На воспоминания, дорогая моя, — улыбнулась Дели и добавила: — Вон они летят… — Она показала полусогнутым пальцем куда-то вверх, налево, чуть повыше дамбы.

И действительно, приглядевшись, Вики увидела вдалеке две белые точки, плывущие по небу и медленно приближающиеся к ним.

— О! Летят воспоминания? Да, как романтично — летят два лебедя как раз к нам! — с восторгом воскликнула Вики.

— Разве это лебеди? Нет, это же пеликаны. Или я плохо вижу? — удивилась Дели, без отрыва глядя в небо на приближающихся птиц.

Вики приложила ладонь козырьком к бровям в ожидании, когда птицы приблизятся, от нетерпения она даже прикусила кончик языка, как делала в детстве. Ей очень хотелось, чтобы она сейчас не ошиблась и это оказались все-таки лебеди. Белые лебеди.

Дели тоже приложила полусогнутые пальцы ко лбу, пряча слезящиеся от солнца глаза, и первой воскликнула:

— Ты права! Вики, ты права! Наверное, это мои родители! Они сейчас глазами этих двух лебедей смотрят на меня в ожидании, когда наконец я к ним приду…

— Бабушка, вы так поэтичны, что мне даже страшно. Пожалуйста, не надо! Не надо о грустном! — воскликнула Вики.

— Чего же я грустного сказала, Вики? — спросила тихо Дели и сама же ответила: — Ничего… Или глазами лебедей смотрят на меня Брентон и Адам? Да, Адам… Я помню, Вики, как мы с Адамом, еще почти детьми, отказались есть зажаренного тетей Эстер черного лебедя. Тетя Эстер так рассердилась, что оставила нас обоих голодными. А потом все-таки смилостивилась и дала перед сном мне и Адаму поесть. И мисс Баретт тоже пришла ко мне в спальню и принесла мне в постель бутерброд с маслом и кусок сладкого пирога, чтобы я не уснула голодной. Как жаль, Вики, ах как жаль! — со стоном воскликнула Дели.

Лебеди пролетели довольно высоко над их головами и теперь удалялись в сторону реки. Дели провожала их слезящимися глазами.

— Чего же, бабушка, вам жаль?

— Как мне жаль, что все, кого я любила, — умирали. Раньше меня. Почему так, Вики? Почему? Странно, что у тебя спрашиваю, у такой маленькой, — усмехнулась Дели.

— Ну, я уже и не такая маленькая, — засмеялась Вики совсем по-детски.

— Да, ты уже не маленькая. Но и ты не понимаешь, и я не понимаю… Может быть, я в чем-то была виновата перед ними, перед теми, кого любила?

— Нет! — прервала ее Вики, совершенно искренне возмутившись. — Бабушка, вы не бываете виноватой! Такая знаменитая художница, такой уважаемый человек, такая добрейшая душа! Нет на вас вины никакой! Милая моя… — Вики подошла к Дели, обняла бабушку за шею и нежно поцеловала в щеку.

— Может быть, я была виновата, что слишком сильно их любила? Или… А может быть, в том, что я мало любила? Как ты думаешь? — совершенно серьезно спросила Дели и, широко распахнув свои синие слезящиеся глаза, требовательно посмотрела на Вики.

— Я думаю, что нам пора домой. Я уже замерзла стоять здесь в воде.

За их спинами стояла без малейшего движения, замершая словно соляной столб, мисс Бейтс, ожидая, когда же кончится купание. На ее лице не было ни малейшего раздражения — она привыкла терпеливо переносить всяческие капризы своих подопечных; и теперь она просто смотрела куда-то вдаль без какой-либо мысли или эмоции на лице. Вся ответственность за сегодняшнее купание больной старухи лежит на Вики, и если с Дели случится какое-либо осложнение или повысится температура — ответственность на внучке, а она Вики предупреждала!

— Нет-нет, Вики, мы все-таки сейчас поплывем! — воскликнула Дели, оживившись.

— Поплыве-ем? — протянула Вики. — Это просто невозможно, для меня по крайней мере! — отрезала внучка.

— А Адам, мой милый мальчик Адам, он бы мне не отказал в моей последней просьбе.

— Да, я совсем забыла, что я теперь не девушка, а юноша Адам, — спохватилась Вики, кисло улыбаясь. Ей эта игра уже надоела, она действительно начала серьезно беспокоиться, что из-за слишком долгого пребывания в воде с бабушкой может произойти что угодно.

— Вот именно, Вики, ты — Адам. И мы сейчас поплывем по этой нежной, гладкой воде… По воде воспоминаний. Поплывем, Адам… Поплывем… — тихо сказала Дели и неуклюже легла на воду.

Превозмогая боль в суставах, Дели сделала несколько слабых и шумных гребков, еле-еле шевеля в воде ногами. Вики тоже с нескрываемой тревогой поплыла рядом с бабушкой.

Дели прерывисто и тяжело дышала, через несколько секунд силы стали оставлять ее, Дели перевернулась на спину и легла на воду, едва перебирая руками и глядя в яркое синее небо.

— Поплывем, — снова тихо повторила Дели и улыбнулась.

Глаза Дели закрылись, но улыбка не сходила с губ.

— Все нормально? Как вы себя чувствуете? — тревожно спросила Вики.

— Прекрасно, Адам, — не открывая глаз, ответила Дели. — Мы снова вместе…

В четырнадцать лет Адам был чудным юношей. Он учился в Сиднее, в колледже Святого Марка, и жил в пансионе, в маленькой подвальной комнате с окном, выходящим на улицу, через которое были видны лишь ботинки прохожих да копыта лошадей. Каждую неделю это маленькое окно приходила мыть служанка Эмма, так как к концу недели оно становилось совершенно черным от пыли и лепешек грязи, налипших на стекло.

Уже сейчас чувствовалось, что Адам будет плечистым и весьма мужественным на вид молодым человеком, о чем говорил его подбородок и открытый взгляд пока еще широко распахнутых и по-детски наивных глаз светло-коричневого цвета с золотистым отливом. Казалось, что золотые искорки сыплются из этих юношеских глаз, когда Адам вдруг бросал внимательный взгляд на учительницу математики мисс Адамсон, и затем чему-то едва заметно улыбался. Адам чувствовал какую-то внутреннюю, почти родственную, непонятную связь с мисс Адамсон, видимо, оттого, что были созвучны его имя и фамилия учительницы. Втайне Адам надеялся, что они каким-то непостижимым образом могут оказаться какими-нибудь дальними родственниками, но это, конечно, полная ерунда, и мысли о их родстве не более чем юношеские фантазии. К тому же по математике он не слишком успевал, и не потому что был неспособен, всего лишь оттого, что она ему была совершенно неинтересна.

Его интересовали стихи, особенно о любви. И Адам страшно боялся, что кто-нибудь из школьных товарищей обнаружит эту его глупую страсть — читать «дамские» стишки какого-то там Шелли или пусть даже Байрона, потому что если стихи про любовь, значит, они не достойны прочтения настоящим мужчиной. Так примерно думали его немногочисленные школьные друзья, которые уже не без хвастовства как бы между прочим роняли, что вчера допоздна просидели за картами и бутылкой рома втроем, а сегодня ничего — даже голова не болит. Адам не слишком любил подобное времяпрепровождение. Карты и ром вперемешку с виски или пивом в четырнадцать лет его совсем не увлекали, и пить эту обжигающую рот жидкость, а потом тащиться домой, в свой пансион, с разламывающейся и гудящей головой — это совсем не для него.