И «веселые» девочки, почти школьницы из подпольного увеселительного дома, его тоже не привлекали, скорее возмущали. Адам, сам не зная отчего, с некоторым предубеждением смотрел на служанку Эмму. Каждый раз, когда она мыла стекла его подвальной комнаты, сначала с улицы, а потом спускаясь в его комнату, она непременно заправляла за пояс подол своей длинной, до пят, старой, выцветшей, бывшей когда-то зеленой, а теперь совершенно бесцветной юбки.

Однажды Эмма в очередной раз спустилась с улицы в его комнату, держа медный таз с грязной водой. Она тут же деловито подобрала подол выше обычного, обнажив свои полные, обтянутые шерстяными чулками, заштопанными во многих местах, ноги.

Адам решил сказать ей все, что он думает по поводу ее не слишком пристойного поведения: Эмма не аборигенка необразованная и дикая, она довольно молодая еще девушка, которая и читать и писать умеет, а поведение ее крайне вульгарно; может быть, она сама этого не понимает — так тем более необходимо сказать! И пока Эмма возилась со стеклом, размазывая по нему тряпкой грязные полосы — нет чтобы взять старые газеты и протереть стекло насухо, — Адам похмыкал в кулак и осторожно спросил:

— Эмма, не лучше ли протереть окно чистой тряпкой или взять старые газеты или оберточную бумагу? А то, я вижу, у вас не совсем получается…

Эмма обернулась к нему и усмехнулась, обнажив свои большие белые зубы:

— Много ты понимаешь, Адам. Наверное, мне виднее?

Адам помолчал, немного смутившись, но все же решил идти до конца и высказать все, что он думает.

— Эмма, мне думается, не следует вам в присутствии посторонних так высоко задирать подол…

Девушка замерла, а потом расхохоталась:

— Это кто, это ты посторонний? Вот новости!

— Но я все же… — Адам замялся и почувствовал, что начинает краснеть. — Я все же в некотором роде мужчина, и в моем присутствии вам не следует…

Эмма прервала его, посмотрев на Адама с крайним изумлением:

— И что же мне не следует в присутствии «в некотором роде мужчины»? — В ее голосе слышалась явная насмешливая издевка.

— Не надо так высоко задирать подол! — выпалил Адам.

Эмма бросила тряпку в таз, так что грязные брызги разлетелись во все стороны, и подошла к Адаму, стоявшему посреди комнаты с красными от смущения щеками и ушами. Она заглянула в его глаза, и Адам понял, что Эмма просто дразнит его и ей это доставляет явное удовольствие.

— А чем тебе не нравятся мои ноги? Может быть, тебе не по нраву мои чулки, так можешь купить мне новые, я тебе разрешаю.

— Эмма, я не буду покупать вам чулки, — снова смутился Адам.

— Почему же? Купи недорогие, какие тебе понравятся, а эти мы прямо сейчас выбросим. — И Эмма тут же стала стягивать с одной ноги чулок.

— Что вы делаете! Прекратите! — закричал Адам.

Эмма почти сняла чулок, обнажив свою полную белую ногу, и погладила по своей коленке ладонью:

— Опять не нравится?

— Это вульгарно! Я пожалуюсь хозяйке. — Адам отвернулся и отошел в угол комнаты, повернувшись к девушке спиной.

— А я-то подумала, ты настоящий мужчина, а ты еще маленький мальчик. Хотя вроде бы уже книжки про любовь начал читать, — кивнула она на томик стихов. — Я тоже когда-то читала… про любовь, — вздохнула она. — А теперь приходится работать…

— Вот и работайте, — пробормотал Адам, все так же уткнувшись лицом в стену и не оборачиваясь.

— Работать два раза в неделю в одном милом заведении. По ночам работать, — многозначительно добавила она.

Адам от удивления повернулся и посмотрел в ее насмешливые черные глаза, в которых прочел глубоко спрятанную грусть. Эмма все так же улыбалась, блестя большими белыми зубами, пряди ее каштановых волос завитками падали на лоб. Она стояла, уперев кулаки в бока, юбка все так же была заткнута за пояс, одна нога без чулка.

— А в каком заведении? — наивно спросил Адам.

— Только ты порядочный мальчик, я надеюсь, ты не скажешь хозяйке пансиона? — понизила голос Эмма и добавила почти шепотом: — В ве-се-лом заведении. — И один глаз ее подмигнул словно сам собой.

— Так вы там… работаете, — протянул Адам разочарованно.

— Да, Адам. И к нам многие ходят из вашего колледжа. А тебя не видно. Почему? Почему бы нам не встретиться? Не здесь, а… ночью?

— Эмма! — вскричал он, сам не зная, что он хотел ей сказать. Он задохнулся от возмущения, его золотисто-коричневые глаза с изумлением смотрели на эту взрослую девушку, которая занимается втайне от хозяйки столь непристойным делом.

— Что «Эмма»? — передразнила его девушка. — Или я тебе совсем не нравлюсь? Или ты хочешь меня поцеловать прямо здесь? — сощурилась она в ухмылке.

— Эмма, прекратите!

— А я ничего не начинала. Ты первый стал ко мне приставать. Чулки ему мои не понравились! Или, может быть, я ошибаюсь?

Адам ничего больше не смог сказать, он опрометью бросился вон из комнаты. И после этого Адам всячески старался избегать Эмму. Лишь постучится она в его комнату, чтобы подмести или в очередной раз помыть окно, Адам тут же выскальзывал из комнаты, стараясь не встретиться с нею взглядом и не видеть ее иронично-презрительную усмешку. А Эмма притворно громко вздыхала, и этот вздох словно говорил Адаму: когда же наконец он образумится и обратит на нее внимание?

Эмма именно это и хотела сказать своим долгим притворным вздохом. Ей нравится юный мальчик с золотистыми глазами и густыми светлыми, почти соломенного цвета, прямыми волосами, падавшими на высокий лоб.

В начале школьной четверти пришло письмо из дома. Писала мама своим корявым почерком.

«Дорогой Адам! Ждем тебя домой на каникулы. Я и папа просим тебя писать почаще. Здоров ли ты и хорошо ли кормят в пансионе? У нас дома все хорошо, только по тебе я очень скучаю. Да, есть новость: теперь у нас живет твоя двоюродная сестра, дочь тети Лотти. Она очень неаккуратная девочка, разбила уже много вещей, но я ее не допускаю к твоим книгам и в твою комнату вообще не разрешаю входить; так что все тетрадки и альбомы для зарисовок в целости и сохранности. Правда, эта девочка, а зовут ее Филадельфия, ей тринадцать лет, все время просит Чарли покататься с ней на твоих лыжах, но я этого тоже не разрешаю. Здоровье наше в порядке, чего желаем и тебе. И очень ждем на каникулы. Пиши чаще.

Целуем — мама и папа».

Прочитав письмо, Адам повертел его в руках и задумался. Известие о появившейся в родном доме девочке его совсем не обрадовало. Поладят ли они? И какая она? Наверное, глупая, как и все девочки, своенравная и капризная. Адам почему-то сразу же вспомнил Эмму. Нет, ему совсем эта Филадельфия не понравилась, и неважно, что он ее еще не видел. Она, как все девчонки, как эта ужасная Эмма, наверняка станет кокетничать с ним, будет стараться обратить на себя его внимание. Но не дождется! Он будет неприступен, как скала.

Адам приехал на каникулы в Кьяндру с первой повозкой, везущей для города самые необходимые товары: спички, иглы, мотки шерсти, кирки и лопаты. Зима кончалась, и прибытие этой повозки для жителей городка означало все равно что прилет первых ласточек в Европе.

Кьяндра когда-то был бурно растущим поселком, куда съезжались со всех концов Австралии любители быстрой наживы в надежде, что им повезет на золотоносных песках Кьяндры, как повезло всего лишь нескольким старателям, открывшим золотоносную жилу и действительно очень быстро сделавшим себе неплохое состояние. Но увы — уже через год выяснилось, что золотоносная жила ушла глубоко под землю и старателям-одиночкам здесь делать нечего. И теперь половина домов были заколочены, улицы пустынны и занесены снегом, лишь над двадцатью или тридцатью крышами домов в эту зиму дымились трубы.

Отец Адама, Чарльз, был одним из тех золотоискателей, что приехали в Кьяндру позже всех: сначала приехал он один с мешком за плечами, из которого торчали кирка и лопата, а потом уже за ним поехала и его жена Эстер вместе с Адамом, который уже пошел в школу. И вот уже который год Чарльз копался в грязи, выискивая редкие крупинки золота. С каждым годом надежды на открытие новой золотой жилы таяли, и если бы им не удалось устроиться работать на почту, куда корреспонденция зимой почти не приходила, то неизвестно, на что бы они жили. Эстер уже который год пребывала в тихом отчаянии от бессмысленных поисков Чарльза, но убедить мужа переехать куда-нибудь она не могла. Единственным утешением Эстер был ее сын Адам, появлявшийся в доме лишь на каникулы.