— Ты знаешь, Алекс, я был бы рад, если бы она вышла замуж за этого незнакомца. Ладно, наплевать на то, что вчера была смерть, а сегодня она в постели с другим, наплевать! Но ведь она не выйдет замуж, она просто…

— Не смей так говорить!..

Послышалась возня, и Дели поняла, что братья сейчас подерутся или уже дерутся — Алекс схватил Гордона за рубаху, послышался треск разрываемой ткани. Гордон захрипел:

— Отпусти меня!

— Если ты поделишься с кем-нибудь своими гнусными подозрениями о матери, я утоплю тебя!

— Хорошо. Я никому ничего не скажу. Я все равно скоро уйду от вас!

— Да никуда ты не уйдешь, ты же здесь останешься, я же знаю!

— Посмотрим! Отцепись от меня. Отпусти меня…

— И не смей больше тут бухать и тем более рыдать! — послышался злобный шепот Алекса. — Ты понял? И если ты хоть слово скажешь о своих клинических домыслах, я тебя… Я сказал! Нет, мы с Бренни тебя утопим, вот такой же ночью, совершенно неслышно, совершенно несчастным случаем — утопим! Ты меня понял, да?!

— Я тебя понял, да! Иди, доктор, изучай своих тараканов!..

Послышалось быстрое шлепанье босых ног. Совсем недалеко от Дели прошлепал вниз Алекс. К счастью, луна была надежно упрятана за тучами и Алекс не заметил Дели, вжавшуюся спиной в прохладные доски рубки.

В голове у нее словно работала паровая машина, в висках страшно стучало. У нее заболела голова.

Дели тихо, на цыпочках, чтобы не стучать каблуками по ступеням, медленно спустилась вниз, прошла в свою каюту и так же неслышно и осторожно закрыла за собой дверь, стараясь, чтобы та не скрипнула. Но все же раздался негромкий предательский скрип, но его никто не услышал — Дели была в этом уверена.

В ее большом окне, совсем не похожем не иллюминатор, свет не горел. Значит, Гордон, если он все еще ходит по палубе, думает, что она спит. Да-да, она спит… Но уснуть она не могла: в висках Дели стучали клапаны паровой машины, и так сильно стучали, словно Чарли в былые времена задраил предохранительный клапан и давление в котле поднялось неимоверно высоко — до восьмидесяти пяти, до девяноста атмосфер; и голова Дели сейчас может просто взорваться! Расколоться на части от того, что она сейчас услышала. «От волнения поднялось артериальное давление, — подумала Дели. — Надо просто лечь и успокоиться… Успокоиться…»

И она осторожно и бережно, словно ее голова была из тончайшего хрупкого фарфора, медленно легла на постель.

«Он прав! Гордон во всем абсолютно прав! Кроме того, конечно, что Бренни не его отец, но в главном — он прав, прав, прав…» — стучало в висках.

Она забыла, что давно взрослые дети все-все видят! Ее дети уже давно стали гораздо старше погибшего Адама, так и не достигшего своего двадцатилетия. А Адам все понимал, все чувствовал, любое мимолетное изменение ее настроения просто чувствовал…

Они все давно понимали. И Гордон, с его чутким сердцем, так близко все переживает: эту смерть, ее поездки к Аластеру в Мельбурн, откуда она возвращалась веселой, возбужденной и еще несколько дней по приезде продолжала пользоваться духами, что делала только для Аластера!

И ее головокружение от Максимилиана — дети тоже чувствуют и понимают, или, по меньшей мере, догадываются, почему она рассеянна за столом, почему она, продав баржу, вернулась с розой.

Так что же теперь ей делать? Закрывать лицо, как делают женщины на Востоке?! Более ни к кому из мужчин не подходить даже близко и не разговаривать? Посвятить себя детям?.. Медленно превращаться на протяжении еще отпущенных Всевышним лет жизни в старуху, кудахчущую возле своих взрослых цыплят?

Нет, это невозможно!

«О-о, как болит голова, это невыносимо… Не знаю, ничего не знаю…» — подумала Дели и провалилась в сон, словно в небытие.

Утро было очень свежим и ласковым. Перед самым рассветом опять брызнул небольшой дождь, стройные эвкалипты на берегу были омыты небесами и серебрились каплями еще не высохшего на листьях дождя.

Дели очнулась с каким-то безотчетным, радостным чувством. Она спала, казалось не сделав ни единого движения во сне. Она сразу же вспомнила, что было вчера, вспомнила подслушанный разговор — и волны стыда и страха окатили ее. Но чудесное настроение, которое было после сна, как ни странно, не пропало, хотя она не помнила, чтобы ей снилось что-то приятное: вообще ничего не снилось.

Но голова совсем не болела, и она нисколько не чувствовала себя разбитой — наоборот, она была вся бодрость, настроение было приподнято, несмотря на страх и стыд. Страх от того, что дети перестанут ее уважать? Стыд от того, что она подслушивала? От того, что… она была неверна разбитому параличом Брентону?

Дели потянулась и решила в такое прекрасное утро, заглядывавшее в ее большое окно, не ворошить вчерашних событий, ведь у нее не так уж много времени.

Ей нужно приготовить себя для встречи с Максимилианом!

«Приготовить себя. К чему приготовить, к тому, что он прибудет на пыхтящем пароходике или маленьком катере, подцепит баржу, и все? Баржа уплывет в Уэнтворт или Маннум, а Дели останется на «Филадельфии», — подумала она о себе словно о другом, чужом человеке.

Все это не стоит приготовлений. Она подумала, что все же не станет надевать свой белый костюм с синим галстуком, отороченный по краям голубой тесьмой. Но, открыв шкаф, она поняла, что будет именно в нем! Это самый нарядный костюм, в нем она так редко бывала. Даже когда ездила в Мельбурн, она не брала его с собой.

Дели понимала: можно встретить Максимилиана в том, в чем она ходит обычно, хотя бы в той же белой юбке, в какой она была, когда он ее увидел в первый раз. Но обещанные синие орхидеи!

Она стояла перед раскрытым шкафом и внутренне разрывалась между мыслями о детях, которые, естественно, сразу же поймут, для кого она так оделась, и о Максимилиане, который обязательно, без сомнения, прибудет с цветами. Что, если встретить его как кухарка, в грязном мокром переднике с прилипшей рыбной чешуей, в каком она ежедневно ходила на кухне, пока не появился Омар?

Словно какой-то дух противоречия вселился в нее с утра! Только вчера, всего лишь несколько часов назад, она подслушала жуткие обвинения в свой адрес, а сегодня ей захотелось поступать так, чтобы детям все сразу стало ясно. Подозрения излишни, у нее роман с Максимилианом, и она этого не скрывает!

Дели резко захлопнула дверцы шкафа, бросилась к столу и схватила зеркальце: Боже мой, что делать с волосами?! Вот в чем настоящая проблема! Ах эта неумолимая седина. Она увидела на столе два конверта с ее письмами мисс Баретт и Аластеру и подумала, что нужно дать их Бренни, чтобы он опустил на почте. Ну и пусть он прочтет на конверте — Аластеру Рибурну, пусть все знают! Пусть ее осудят дети, но она будет делать то, что ей хочется!

Как это ни ужасно, но ей сейчас хочется понравиться Максимилиану. Она стала разглядывать свое лицо; кожа была бледная, нежная и гладкая, лишь маленькие морщинки возле глаз и рта хоть не красили, но мало походили на глубокие морщины старости — милые морщинки от яркого солнца, не более! Но седина, проклятая седина.

Дели быстро стала закручивать свои волосы, пытаясь соорудить прическу как раньше, сделав узел на голове, но седые пряди все равно проступали. Она решила применить ту же хитрость, что и обычно. Она заколет волосы простенькой металлической заколкой, только в этом случае надежно прятались внутрь белые пряди, а внизу, внутри густых кудрей, они были совершенно не видны. Дели быстро сделала на голове то, что задумала, и осталась вполне довольна: очень скромно, просто и без претензий.

Но зато она будет в белом костюме с синевато-голубой каймой, такого же цвета, как ее глаза. Она взглянула на часы, но те стояли. Сколько же времени?! По солнцу Дели определила, что уже десятый час!.. Он же с секунды на секунду может появиться, хотя и не говорил точно, в каком часу прибудет.

Дели быстро умылась, чуть припудрила щеки, провела румянами по губам; достала коробочку розового талька, который у нее хранился с давних пор, чуть ли не с детства Мэг, и припудрила под мышками. Затем быстро надела белый костюм, и в этот момент — как удачно, что она вовремя оделась! — в дверь тихо постучали.