— Ну как ты можешь?! Ты просто негодный мальчишка, ты хуже Адама! — вскричала Дели, кипя от возмущения.

— Адама? А я и есть Адам.

Дели презрительно фыркнула и снова припала ухом к его груди и услышала, как ровно и гулко бьется его сердце: А-дам, А-дам, А-дам. Да, он действительно Адам. Дели приподнялась и с удивлением обнаружила, что это не Брентон перед ней лежит на палубе — Адам. Она могла разглядеть каждую черточку, каждую желтоватую пушинку на его верхней губе и подбородке — это Адам, как странно!

Только что ведь Брентона ударило колесом по голове, а почему Адам лежит здесь? Ведь он давно погиб?!

— Из-за тебя, — сказал юный Адам.

Он лежал на палубе точно так же, как Брентон, но был абсолютно сухим и слегка улыбался, глядя на нее своими золотистыми глазами. Они действительно были золотистыми, а не карими под ярким полуденным солнцем. Дели так отчетливо их видела, что могла бы различить малейшее пятнышко на светлой радужной оболочке.

— Это я, Дельфина… Ты не узнаёшь меня?

— Адам, милый, но я ведь замужем за Брентоном, — сказала она с сожалением и поднялась, оглядевшись.

Пароход нещадно дымил трубой, но никого из команды она не увидела: не было ни Тедди, ни Чарли, странно. «Где же вся команда?» — подумала она, глядя на дым, который, все усиливаясь, валил из трубы. Видимо, пароход плыл довольно быстро, но отчего-то черный дым клубами ложился на палубу, а не поднимался вверх.

«Наверняка Чарли снова задраил предохранительные клапаны и давление поднялось до восьмидесяти пяти атмосфер. Ох этот Чарли, что он только бросает в топку? Наверное, льет керосин. Но куда мы так спешим?» — подумала она.

— Мы спешим. У нас осталось мало времени, — услышала Дели голос Максимилиана.

Дели с удивлением увидела, что Адама уже не было на палубе. Из густых клубов дыма, который застилал рубку, к ней приближался Максимилиан — он был молодой, почти такого же возраста, как Адам, но Дели понимала, что это ее Максимилиан, только виски не седые и лысины нет.

— Мало времени, — повторил он. — А мы должны быть счастливы.

Он все подходил к ней, и Дели испугалась. Она почувствовала, как вибрирует под ее ногами палуба — так бывало, когда «Филадельфия» шла самым полным ходом, на который только была способна.

— Максимилиан, я не хочу торопиться! Твое появление в моей жизни так неожиданно. Я не хотела бы с тобой расстаться, ко…

— Но ты надеешься, что будешь более счастлива со мной? — услышала Дели голос Аластера, доносившийся откуда-то с нижней палубы. Она стала ждать, когда он подойдет к ней. Но Аластера все не было. Дели взглянула вниз и на вибрирующей палубе, которая уже почти ходуном ходила у нее под ногами, увидела лежащего Аластера: аккуратно подстриженная бородка, изящный овал лица, тонкие руки сложены на груди.

Дели ужаснулась:

— Боже, Аластер! Я тебя тоже погубила?! Нет, я не виновата в гибели Адама, в смерти Брентона, нет-нет! Ты видел, как он прыгнул?!

— Да, прыгнул назло тебе, — сказал Аластер.

— Но разве я погубила тебя? Я не верю!

— Нет, я живой! — рассмеялся он и быстро поднялся.

Дели стало как-то сразу неуютно от его присутствия. Она оглянулась, поискав среди густых клубов дыма Максимилиана, он только что стоял здесь, но теперь его не было.

Значит, он пошел в рулевую рубку, он теперь ведет «Филадельфию», поэтому так дрожит под ногами палуба, ведь они спешат.

— Зачем ты здесь? — спросила Дели Аластера.

— Хм, я понимаю, что теперь ты не слишком хочешь меня видеть, — усмехнулся он. — Я лишь хотел сказать, что теперь я тоже не надеюсь на наши встречи.

— Но ведь мама говорила, я буду счастлива.

— Конечно.

— Значит, с Максимилианом?

— Я тебе не скажу. — Аластер усмехнулся, и Дели почувствовала некоторое злорадство в этой усмешке. — Но с тобой мы больше не встретимся.

— Глупости, Аластер. Я тебе послала письмо, мы уже встретились.

— Ты ошибаешься, Филадельфия.

— Почему?

Он не ответил, легко потеребил свою бородку, задумавшись. И Дели догадалась — потому что за рулевым колесом сейчас Максимилиан! Он не знает фарватер, они могут сесть на мель! А «Филадельфия» идет на всех парах, он же может зацепиться за бакены!

— Нет-нет, он справится, он не из таких, — сказал Аластер, отвечая на ее мысли. — Только ты с ним не справишься.

— Не справлюсь?

— Потому что он взорвется, как сейчас взорвется котел.

— Кто взорвется?

— Твой Максимилиан. Он с тобой не справится, у него откажут клапана. А так как сейчас предохранительный клапан…

«Да! Чарли задраил клапана, давление уже больше восьмидесяти пяти, может быть, уже девяносто! Что же он делает! Что он делает!»

— Нет, это что ты делаешь? Это ты виновата.

— Аластер, и ты меня обвиняешь? В чем? В том, что мы были близки, нам было так хорошо, когда Брентон лежал в больнице?

— Отнюдь нет.

— В чем, в чем ты меня обвиняешь?

Аластера уже не было.

Дели поняла, что нужно срочно бежать в рулевую будку, выхватить у Максимилиана рулевое колесо. Она сделала несколько шагов по палубе, но та раскачивалась гораздо сильнее, чем при шторме на озере, когда она плыла к Аластеру с шерстью на барже. А пароход стучал, словно сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Послышалось негромкое шипение, и Дели поняла, что это взорвался паровой котел «Филадельфии». Но отчего-то пароход не разнесло в щепки, и она осталась жива.

Дели проснулась в холодном поту. Она слышала громыхание своего сердца, которое, казалось, звучало во всей каюте. У нее, кажется, заболело сердце, оно так громко стучит: тук-тук, тук-тук, тук-тук!

О какой ужасный сон, какой ужасный!.. Слава Богу, что котел в действительности не взорвался, это всего лишь сон. Но какой прозрачный сон. Дели вытерла дрожащей рукой холодный пот со лба и сглотнула слюну.

Она с трудом поднялась и, подойдя к столу, сунула в рот кусочек рыбы. А сердце все продолжало стучать. Опять ее не отпускают воспоминания. Нет, приметам, как тетя Эстер, она значения придавать не будет, но такой прозрачный сон! Такой понятный! Это он, Максимилиан, разнесет «Филадельфию» в щепки, этого нельзя допустить. Аластер говорил, что Максимилиан не из таких, он справится — только Дели с ним не справится. Он ее просто заставит, он ее околдует, отравит запахом роз, одурманит — и она согласится на все.

Дели почувствовала, что у нее мелко дрожат руки. Она на секунду закрыла глаза и снова, точно сразу же уснула и увидела сон, мгновенно увидела ярчайшую картину. О эта зрительная память художника, как она цепко, на десятилетия, на всю жизнь подмечает и запоминает мельчайшие детали, тончайшие оттенки цвета!

Перед закрытыми глазами Дели предстал Адам. Он был в наборной, что-то делал с литерами, помещая их в рамку, лежащую на большом плоском камне. Его пальцы и фартук были в краске, прядь волос падала на глаза, мешая работать. Он что-то сказал, обращаясь к кому-то, — Дели не слышала, она вспомнила, что он крикнула тогда: «Только не трогай здесь ничего!» Это Адам крикнул Бесси, которая тянула палец в своей белоснежной перчатке к литерам. Бесси — давняя знакомая семнадцатилетней Филадельфии, пустышка Бесси, которую интересовали только наряды. Дели ревновала Адама к ней…

Дели открыла глаза. Но картинка-воспоминание продолжала стоять как живая.

Опять с ней было то, что случалось в детстве, опять она грезила наяву. Только теперь это были не грезы, а совершенно живые картины воспоминаний.

Дели потянулась за кусочком рыбы, но рука застыла в воздухе. Она поняла, почему именно сейчас вспомнился Адам, двигаясь в живой и отчетливой картинке-воспоминании. Потому что Максимилиан — это немного постаревший Аластер, но не Адам! «Максимилиан — не Адам, как это ни глупо звучит, но он не Адам. Несмотря на то что он так волнует, возбуждает, заставляет меня трепетать, но все-таки не Адам! — подумала Дели, застыв с протянутой рукой к блюду с рыбой. — И он добьется. Он не остановится на полпути».