Дели быстро накинула платье и босиком выбежала на палубу, не совсем понимая для чего. Она посмотрела на берег, он был пуст. Полоска горизонта вот-вот должна была загореться рассветом, она была светлее, чем все темное, почти фиолетово-черное небо, покрытое тучами.

«Он погубит меня, как во сне погубил пароход. Он погубит меня… «Зарежу, не веришь?» — кто его знает? Ведь он уже стрелял в меня, пусть случайно, но стрелял! Надо прекратить все разом, прямо сейчас — да-да, не дожидаться завтра! Не ждать, пока они купят товары для магазинчика. Прямо сейчас, прямо сейчас…

Дели подбежала к маленькой каюте, пристроенной на палубе, где спал Бренни, и громко забарабанила в дверь.

— Бренни! Бренни, проснись, пожалуйста!

Дверь оказалась не заперта, она вбежала в тесную темноту каюты. Бренни зашевелился и, проснувшись, сел на кровати, ничего не понимая еще — может быть, пожар? Их несет по реке?

— Бренни, пожалуйста, поднимай пары. Мы отправляемся, прямо сейчас! То есть, я надеюсь, через час отплывем. Пожалуйста, Бренни, пожалуйста!

— Объясни толком, что происходит?

— Это очень важно. Я потом все объясню, мы отплываем.

— Ма, но я договорился, заказал товары…

— Ничего не надо. Мы пойдем в Маннум и там загрузимся на фабрике у Шереров, я вспомнила, он говорил, у него всегда есть сельскохозяйственный инвентарь для продажи, у него очень недорого, — лихорадочно убеждала Дели, ломая в темноте руки.

— Мы пойдем вместе с баржей?

— Я не знаю, как хочешь.

— Что значит, как хочешь? Баржа теперь не наша! — удивился Бренни, он уже окончательно проснулся и по голосу матери почувствовал, что она в крайнем волнении.

— Тогда оставим ее здесь!

— Ма, ничего не понимаю. Включи свет, пожалуйста.

Дели щелкнула выключателем, под потолком загорелась яркая лампочка без абажура. Бренни сощурился и потер кулаками глаза:

— Ма, толком можешь сказать, что с тобой? Что происходит?

— Ничего не происходит, только я боюсь!

— Чего?

— Я боюсь этого Максимилиана! — выкрикнула Дели.

— Так бы сразу и сказала, — пробурчал Бренни, ничуть, казалось, не удивившись, словно это само собой разумелось. Он стал одеваться.

Дели выбежала из каюты, радуясь в душе, что она приняла наконец-то верное решение и что Бренни не стал задавать ей глупых вопросов. Она должна расстаться с Максом, иначе… хорошо все это не кончится — такое у нее предчувствие.

Дели разбудила Алекса, который, видимо, недавно только лег и едва успел заснуть, наверное, опять допоздна зубрил. Она попросила его помочь Бренни разжечь поскорее топку. Алекс, к счастью, совершенно без единого вопроса, неохотно, но тоже стал одеваться.

Гордона разбудил шум водопада. Он проснулся и сразу понял, что колеса «Филадельфии» работают, они плывут. Плывут — значит плывут. Ему все равно, куда плыть.

Он лежал в своей каморке, называемой каютой, и не хотел совсем просыпаться, хотя в каюте было светло, утро в самом разгаре. Он находился в полудреме: перевернувшись на бок, он попытался уснуть, но спать не хотелось. Также не хотелось и выходить из каюты: на него с самого утра, лишь только проснулся, навалилась тоскливая лень.

«Филадельфия» уносила его в неизвестность, все дальше от его «страусенка», от его «Джульетты», как выразилась Дели.

Свою «Джульетту» он никогда не называл по имени: только «страусенок», или «курочка», или «цыпленок», а когда немного злился на нее, называл «страусихой». И «страусиха» не обижалась.

Она была обыкновенной прачкой в Марри-Бридж и теперь уехала к своим родителям на ферму, откуда должна была перебраться в Мельбурн. Или уже в Мельбурне? — он не знал. Нельзя сказать, чтобы у них был жуткий роман — нет, они всего лишь несколько раз встречались в ее убогой комнатке под самой крышей трехэтажного дома, где она снимала маленькую комнатку. «Цыпленок» была двадцатилетней девушкой, достаточно глуповатой, с отдаленной фермы. Она даже в школе почти не училась, вряд ли она закончила хотя бы два класса. Она всю жизнь видела только овец, строгих родителей-фермеров и работу по дому.

Гордон всячески скрывал свое увлечение — то, что он встречается с ней. Но однажды Дели и Мэг, которые были в городе и ходили по магазинам, закупая продукты на неделю, увидели его вместе с «цыпленочком». Гордон как раз стоял у подъезда ее дома и не мог расстаться со своей «страусихой», она обхватила его за шею и целовала в губы. И такое нелепое совпадение — как раз в этот момент к тому месту, где Гордон замер в поцелуе с «цыпленочком», подошли Дели и Мэг, они шли в магазин колбас, который размещался как раз в этом доме. Гордон увидел мать и, оттолкнув «страусенка», покраснел. Но Дели улыбнулась ему и прошла мимо, а Мэг, смеясь, помахала рукой, на что Гордон вяло ответил.

Но то, что «страусенок» решила уехать из Марри-Бридж, вот об этом Гордон никому не говорил. Гордон не знал, что «цыпленочек» подкараулила Дели у реки и заговорила о Гордоне; она потребовала, чтобы Гордон либо женился на ней, либо она уедет. Дели категорически отказалась говорить с Гордоном о бедной девушке, втайне надеясь, что «страусенок» все-таки уедет из города. Уж слишком эта девушка не понравилась Дели, скорее не тем, что она была простая, глупая прачка, а Гордон — ее любимец, подающий надежды в живописи. Она не понравилась Дели тем, что решила воздействовать на сына окольными путями, сама будучи не в силах женить его на себе.

А Гордон преднамеренно не желал знакомиться с девушками своего крута — все девушки казались ему одинаковыми — глупыми, ограниченными провинциальными девицами, ничем не лучше его «цыпленочка», его «страусихи». По крайней мере, его «страусенок» не выдавала себя за девицу высшего света, за окончившую Сорбонну леди. Как ни странно, Гордон в девушках прежде всего ценил ум — чтобы можно было поговорить на разные возвышенные, интересные темы, а уже потом его интересовала внешность, характер, и чуть ли не на последнем месте у него была любовь. Он не верил в нее.

Любовь — это для Мэг, для провинциальных девиц, для его «страусенка» с прямыми пепельного цвета волосами, собранными в пучок на затылке, с вечно красными от стирки руками. Эта краснота не сходила, пожалуй, никогда, никогда он не видел, чтобы руки у нее были нормального цвета; а ногти на руках постоянно были обломаны, они ломались от едкого мыла и стиральных досок.

Она не была красавицей, но и нельзя сказать, чтобы «страусенок» была слишком дурна; правда, слишком маленького роста, Гордону она была по плечо; может быть, поэтому он стал так ее называть — ласкательно-уменьшительно. А может быть, оттого, что в ее комнате на железной кровати с большими медными шарами были к спинкам привязаны большие страусиные перья — для красоты.

Он не сожалел, что его прачка уехала в поисках счастья. После родительской фермы она намеревалась поехать в Мельбурн, куда сбегаются со всего континента в поисках счастья, называемого замужеством, все провинциалки. Она уехала, окончательно поняв, что Гордон вообще не собирается на ней жениться. Значит, таково провидение Всевышнего, чтобы они когда-то расстались, все к лучшему…

Гордон перевернулся на другой бок и снова зевнул — нет, уснуть так и не удастся. Он немного устыдился, что валяется в постели, даже не интересуясь, почему отплыли, хотя вчера еще никуда не собирались.

Это она, его «цыпленочек», так размягчила его! Растопила его сердце и забрала мысли, которые против воли постоянно возвращались к ее милому глупому щебетанью. Но самое главное — «цыпленочек» совершенно сломала его характер! В этом Гордон был совершенно уверен. Он становился таким мягким и послушным в ее красных руках, что просто диву давался!

Однажды «страусеночек» вдруг разозлилась и, задыхаясь от злости, выпалила:

— Если я «страусенок», тогда ты будешь «козленок», Гордон! Мекай! Скажи: ме-е-е! Иначе я сейчас же выгоню «козленка» на улицу!

И Гордон замекал. Она сразу же сменила гнев на милость и захлопала в ладоши от радости.