И все же ей очень хотелось посетить Национальную галерею, и вовсе не из-за того, чтобы посмотреть на свою «Жену рыбака». Она вспомнила, как в детстве тщательно вырезала репродукции из иллюстрированных журналов, и перед ее удивительно цепкой зрительной памятью вновь всплыли ее любимые пейзажи: «Летний вечер», «Пруд в Коулрейне» Луиса Бувелота, «Восход луны» Дэвида Дэвиса и конечно же «В разгар знойного полудня» Стритона. Дели увидела все эти картины своим внутренним взором, словно они висели на незримой стене галереи ее памяти, поменяла картины местами, перевесив их чуть выше и чуть просторнее — и вновь пришла к своей прежней убежденности: да, Бувелот — первый художник этой страны. Только он может написать эвкалипт во всей его неповторимости и специфической ароматной воздушности, а эвкалипт для нее, да и почти для всех коренных австралийцев был символом их страны.

Но вот у Стритона потрясающе получалось жаркое австралийское лето, пронзительные небеса, уходящие в бесконечность, золотые закаты, и странно, но ему как-то удавалось выжженную солнцем траву делать живой и золотистой, словно она была солнцем на закате. Этого волшебства Дели проделывать еще не могла.

Дели прищурилась, как Максимилиан, глядя на свою воображаемую стену с любимыми полотнами, и медленно, словно сомнамбула, пошла, пробираясь чуть ли не на ощупь между крытыми брезентом машинами.

Она была одна на палубе этим тихим поздним вечером, или ей только казалось, что одна? Во всяком случае, она отгородилась своей воображаемой галереей от окружающего мира, от всех звуков начинавшейся ночи и чувствовала, что вот-вот ее должно ну если не посетить вдохновение, то должно возникнуть нечто удивительное и прекрасное в ее душе.

Ах, как бы она хотела, чтобы сейчас у нее начал зарождаться новый период ее творчества!

Она подошла к кожуху колеса и, положив на него ладони, ощутила теплоту металла, медленно остывавшего от жаркого дневного солнца, и тут же, взглянув на воду за бортом, где резвились, выпрыгивая из воды, маленькие рыбки, увидела другую картину: она в залах Общества художников штата Виктория. Их картины тоже были проникнуты атмосферой Австралии, но, как ни странно, она подумала, что все художники этого штата словно сговорились, в каждой картине она почувствовала импрессионистические тенденции. Хоть ей и нравился импрессионизм, но сама она боялась писать в этой манере, боялась, что это будет выглядеть подражательством.

Ее размышления прервали какие-то звуки, похожие на рыдания, доносившиеся со стороны противоположного колеса. Эти звуки разрушили стену, которой она отгородилась в своей воображаемой картинной галерее. Дели поняла: опять либо Мэг, либо Гордон!.. Она вся обратилась в слух — да, эти кашляющие звуки рыданий издавал Гордон. «Опять я чем-то провинилась, не иначе», — подумала Дели и хотела уже пробираться между стоящих на палубе машин к противоположному борту, но тут услышала тихий зовущий шепот:

— Филадельфия, я все равно тебя найду. — Это был Максимилиан.

Шурша брезентом, он, видимо, искал ее, затерявшуюся на палубе между брезентовых холмов.

— Я здесь, что тебе нужно? Ты что, ни секунды не можешь побыть без меня? — тихо прошептала Дели в его сторону, по-прежнему прислушиваясь — не прекратятся ли эти душераздирающие звуки? Но нет, сдавленные стенания продолжались и, кажется, все более усиливались.

Из-за края брезента блеснул под луной серебряный висок Максимилиана. Он смотрел на нее одним глазом и улыбался.

— Иди ко мне, — поманил он ее пальцем. — Я совсем заблудился…

— Зачем?

Один его глаз моргнул, и он снова прошептал:

— Иди скорей!

— Максимилиан, что за игры? Мне некогда.

— Мне тоже. А чем ты занята?

Максимилиан подошел к ней и положил свои длинные пальцы ей на талию.

— Я думаю…

— Странное занятие… для женщины.

— Отнюдь нет, я думаю, какие платья, какие шляпки взять с собой! — усмехнулась Дели.

— О, тогда другое дело. Это уже серьезно! Я надеюсь, что мне не придется тащить огромные чемоданы до станции?

— Посмотрим. Максимилиан, я думаю: а зачем мне ехать в Мельбурн, лишь для того, чтобы посадить тебя на корабль, который отправляется в Англию? Это не слишком-то веселое занятие, ты не считаешь?

— Но ведь мы должны сходить в приличный ресторан, и ты, мне кажется, хотела похвастаться своими картинами в галерее?

Дели задели его слова:

— Макс, я не маленькая хвастливая девочка, которая только и мечтает, чтобы ее похвалили за каракули на бумаге. За то, что ты так говоришь, Я не покажу тебе себя, висящую в Национальной галерее!

— Все, все, беру свои слова обратно! И хочу тебя, мне кажется, кое-чем обрадовать. Я приказал управляющему первым же поездом отправить твою паутину с дырой в Мельбурн к Берту Крайтону, он отдаст ее опытному реставратору, ты довольна?

— Безусловно, дорогой! Да, чтобы еще раз взглянуть на мой шедевр, ради этого стоит отправиться в Мельбурн, ты прав.

Максимилиан заулыбался и, обняв ее за плечи, хотел поцеловать, но Дели наклонила голову, и его губы коснулись кончика ее носа.

Дели тихонько рассмеялась:

— Макс, мне некогда…

— Что у вас, пожар?

Он все так же держал ее за плечи своими длинными большими руками.

— Слышишь?

Максимилиан прислушался: до него тоже донеслись сдавленные, глухие звуки с другого борта.

— Кто-то простудился?

— Нет, я должна пойти. — И Дели, высвободившись из его рук, стала бесшумно пробираться между брезентовых холмов.

Гордон не хотел, чтобы его кто-нибудь услышал, но и сдержаться он тоже никак не мог. Впрочем, разве можно было ему ожидать чего-либо иного? Жениться на Джесси у него даже и в мыслях не было. Он надеялся на восхитительный праздник в лесу: он даже решил, что, если все будет, как он задумал, он соорудит из веток шалаш и они сбегут с парохода, будут жить в нем, может быть, неделю, может быть, месяц, — он не знал, что должно быть дальше. Но все вышло иначе! Он был убит ее сокрушительной, ужасающей откровенностью. Вся его гордость за свой героический поступок — как ему хотелось, чтобы это был героический и мужественный поступок! — вся гордость его моментально исчезла, он понял, что ничего не то что героического, даже минимально мужественного не совершил. Просто схватил за волосы барахтающуюся в воде девушку, не более того! Вот ведь как все вышло…

Она предпочла ему Омара. Интересно, говорил ли он ей, что у него в Индии жена, дети? Хотя какое это имеет теперь значение?..

Он закрыл ладонями лицо и опустил голову на теплый кожух колеса. Послышались чьи-то почти бесшумные шаги. Гордон хотел бежать, но его остановил хрипловатый вопрос Максимилиана:

— Что здесь происходит? Кто это?

У Гордона перехватило горло, уж кого-кого, а этого самоуверенного Максимилиана он сейчас никак не хотел видеть.

— Гордон, ты разрываешь мое сердце, — сказала Дели, погладив его по спине. — Ну за что ты меня так мучаешь? Чем я опять перед тобой провинилась?

— Уйдите, — глухо простонал он и дернул плечом.

— А почему… ты мокрый, кажется? Что-то липкое… Что с тобой, Гордон? — Дели провела рукой по его слипшимся волосам.

— Уйдите, — снова пробурчал он, уже немного успокаиваясь.

— Гордон, ведь ты был не против, чтобы мистер Джойс…

— Да, я не против, только уйдите!

У Дели отлегло от сердца:

— Тогда что с тобой происходит, ты можешь объяснить?

Но только Гордон снова вспомнил, что произошло, как новый приступ рыданий сдавил ему грудь:

— Она… Нет, уходите!.. Я не хочу никого видеть!

Дели облегченно вздохнула и даже улыбнулась стоящему рядом Максимилиану:

— Ну, я так и думала, это Джесси виновата. Мы все видели, как ты около нее вьешься. Стоит ли так убиваться? Что она сделала такого, чтобы ты так рыдал?

— Ничего!

— Ну вот видишь, она прекрасно спит в твоей каюте, а ты здесь пугаешь всех лягушек, ухаешь, словно филин в лесу.

— Я ее зарежу! Сегодня! Ночью!