И суток не прошло, как она была в Мельбурне, а уже обрела частицу того, за чем, видимо, и стремилась сюда. К ней пришло тщеславие, уверенность в том, что она действительно неплохой художник и что рано опускать кисть; и как у живописца, у нее, видимо, все впереди — все самые значительные, самые совершенные работы!

Дели размышляла об этом, едва заметно улыбаясь уголками губ, когда они шли в сумерках к китайскому ресторанчику, куда ее решил пригласить Максимилиан. Дели хоть и подумала, что он был уже в этом ресторанчике, но не стала интересоваться; ей уже, кажется, было совершенно неинтересно, что делал Максимилиан до встречи с ней. Дели понимала, что Максимилиан рассказывает о чем-то, но смысл его слов до нее опять не доходил. Как бальзам на нее подействовали слова этого искусствоведа Генри: ее помнят, ее, может быть, даже любят некоторые из посетителей выставки, а может быть, и некто из коллег-художников признает в ней талант, сидя где-нибудь в пьяной компании среди собратьев по искусству и перемывая кости своим коллегам.

«Интересно, а этот Берт Крайтон слышал о ней? Хотя скульпторы часто не интересуются коллегами по живописному цеху, но все же интересно — слышал или нет? И почему я думаю о нем? Какая реклама: «самый популярный скульптор Австралии» — наверняка какой-нибудь модернист, надо бы посмотреть его работы в Фицрой-парке», — подумала Дели и неохотно прервала свои размышления, так как Максимилиан буквально поволок ее под руку куда-то в сторону.

Дели подняла на него туманные, задумчивые глаза и увидела изображение красного дракона, обрамленного мигающими электрическими лампочками. На красном драконе золотом были написаны какие-то иероглифы, а под ними виднелась небольшая дверь, откуда чрезвычайно вкусно пахло.

— Дели, ты не хочешь идти? — удивился Максимилиан. — У меня уже ноги не идут от голода.

— Извини, я опять задумалась, — ответила она, и они вошли в маленькие узкие двери, возле которых стояли две китаянки в шелковых халатах; они низко поклонились вошедшим. К ним сразу же подбежал официант в длинной белой рубахе с тоненькой косичкой за плечами; его рубаха чем-то напоминала одежду Омара, только на ней было гораздо больше пуговиц.

Китаец быстро и суетливо кланялся, говоря со страшным акцентом.

— Холосо, господина, проходите, господина, кабинета господина? Кокаина, господина? — И при каждом вопросе поклон.

— Да-да, можно кабинет, — сказал Максимилиан.

— Все понимая, господина. Господина, не надо? — Китаец показал на словно из-под земли появившихся четырех молоденьких китаянок в европейских открытых платьях.

Максимилиан отрицательно помахал рукой и взглянул на Дели.

Дели сделала вид, что ничего не поняла, опустила глаза. Они прошли в небольшой кабинет с круглым столом, широкой кушеткой, возле кушетки стоял маленький шестигранный столик, на котором возвышался кальян и кадильница для благовоний, из которой тоненькой струйкой тянулся пряный, сладковатый дымок.

Где-то в большом темном зале заунывно играла китайскую мелодию флейта в сопровождении барабанов и колокольчиков. Музыка заглушала разговоры немногочисленных посетителей; Дели никогда не слышала такой странной и тягучей мелодии; даже когда на пароходе был A-Ли, она слышала, как он напевал лишь европейские мелодии; а сейчас эта музыка странно ее волновала и будоражила своей вязкой, тягучей напевной сладостью.

Максимилиан заказал что-то, но Дели не интересовалась, что именно, так как совершенно не разбиралась в китайской кухне. Единственно, она категорически отказалась есть каких-то насекомых, поджаренных с луком и залитых грибным соусом, что ей с улыбкой предложил Максимилиан, вычитав в меню. Дели также отказалась от рисовой водки, и вообще от спиртных напитков. А Максимилиан, услышав от официанта, что английского пива нет, немного расстроился и решил заказать французское шампанское, а себе немного виски.

Когда шампанское было разлито не слишком умелой рукой китайца, Максимилиан попросил официанта удалиться и, подняв бокал, слегка сощурившись, проворковал нежным хрипловато-бархатистым голосом:

— За мою невесту… За мою жену… будущую.

Дели мгновенно покраснела и ответила, подняв бокал:

— За моего мужа.

Она немного отпила и поставила бокал на стол, увидев, что сейчас Максимилиан снова полезет целоваться, но он лишь приблизил лицо так, что его длинноватый нос чуть коснулся ее щеки, и прошептал:

— Я хочу… тебя здесь.

Дели почувствовала, что краснеет еще больше, но совсем не от шампанского.

— Безумный Макс! Здесь же нет дверей, — кивнула она на бамбуковые шторы, закрывавшие вход в кабинет.

— Ну и что! Неважно, — прошептал он.

— Нет, я не согласна. Я хочу есть, — сказала она и попробовала что-то подцепить из тарелки палочками для еды, но, так и не сумев ничего ухватить, отказалась от них, взяла вилку и быстро стала есть.

Максимилиан обиженно посопел и тоже принялся за еду.

Крабы, водоросли и рыба оказались достаточно вкусными.

Они выпили по второму бокалу шампанского. Дели раскраснелась и — как, она уже не помнила, — но он уговорил ее выпить немного виски. У Дели немного закружилась голова от выпитого, съеденного и от все еще курившегося в кадильнице дымка.

Дели хотела расспросить Максимилиана о Берте, но тот отвечал неохотно и безо всякого интереса. Как раз Берт познакомил Максимилиана, когда тот приехал в Мельбурн, с одним богатым пивоваром из ассоциации. Берт был с ним в дружеских отношениях, так как лепил его бюст, а также снимал посмертную маску с его тетушки.

Максимилиан несколько раз ездил с Бертом на ипподром, бывал в некоторых ресторанах и вместе с Бертом получал приглашения в самые аристократические дома Мельбурна. Вот и все, что Дели удалось узнать.

— Хватит про этого каменотеса! Ты завтра его увидишь и сама обо всем расспросишь, — недовольно сказал Максимилиан и, обхватив ее двумя руками вместе со спинкой стула, стал целовать шею и подбородок. Потом, не отпуская рук, стал опрокидывать стул Дели и потащил вместе со стулом к тахте.

Дели звонко смеялась и дрыгала ногами в воздухе:

— Не хочу… Не хочу! Безумный Макс! Безумный Макс!

Но он кинул ее на тахту и прервал ее смех и возмущенные вопли поцелуем.

В отель они добрались уже ближе к полуночи. Дели не знала, который час; она была пьяна, она не помнила, когда так была пьяна — всего лишь рюмка-другая виски, немного шампанского, дымок из кадильницы, поцелуи Максимилиана — и вот результат! Но она ни о чем не сожалела.

Смеясь, она запретила Максимилиану нести ее на руках вверх по лестнице, сама быстро забежала в номер и, рухнув на широкую мягкую кровать под балдахином мгновенно провалилась в сон.

Дели уже привыкла, что просыпалась раньше Максимилиана. Сегодня она проснулась с мыслью об этом Крайтоне: почему Максимилиан называл его художником, а в Национальной галерее он был известным скульптором, — ей захотелось разобраться в этом.

Дели вспомнила, как она вчера смеялась и как Максимилиан потащил ее к тахте.

Они тихонько вскочила с кровати, чтобы не будить Максимилиана, и, подбежав к окну, убедилась, что погода снова прекрасная.

«Значит, нужно пойти в Фицрой-парк, — подумала она. — А зачем? Зачем ей нужно в Фицрой-парк? А можно ведь и в Ботанический сад? Или, лучше всего, использовать время для покупок того, что необходимо для их путешествия на корабле в Англию? Ах вот оно что! — нужно посмотреть на скульптуру Берта Крайтона! Боже, да почему же нужно? Нужно, и все…» — подумала Дели, глядя на проезжающие по улице, сверкающие на солнце автомобили.

Она, не умываясь, подошла к шкафам и распахнула их. Как она и предполагала, ее ждало огорчение: ни одного вечернего платья, а то, что они купили в Маннуме, никак не подходило для приличного ресторана.

Дели решила, что она снова будет в белом костюме: да, но это все-таки не вечернее платья! Она будет в белом костюме сегодня днем и, может быть, наденет эту смешную шляпку с маленькой белой вуалью, но нужно сегодня приобрести вечернее платье, иначе… Иначе ей неловко будет перед Бертом Крайтоном?! Не перед Максимилианом же! «Ах Боже мой, какие приготовления», — подумала она с возмущением. Нет, это совершенно никуда не годится, кто он такой, чтобы так волноваться перед встречей с каким-то скульптором? Мало ли скульпторов в мире, в Австралии!