Нет, в ресторане она будет в том же, в чем и днем, в белом костюме.

Дели позвонила официанту и заказала завтрак в номер, сама пошла принимать душ. Она долго стояла под прохладными тугими струями и даже не заметила, как дверь ванной комнаты открылась — на пороге стоял Максимилиан.

— Что ты делаешь? Уходи сейчас же! — вскричала она и задернула занавеску, на которой по краям были приклеены цветы из прорезиненной ткани.

Дели не хотела наполнять водой полукруглую ванну, она не привыкла мыться в такой большой и белой ванне — либо в маленьком корыте, на пароходе, либо в просторной и прохладной реке, а эта ванна — ни то ни се.

Максимилиан стоял и, хитро прищурившись, улыбался:

— Наконец-то я тебя увидел.

— Максимилиан!

— Я должен сказать, что ты меня нисколько не разочаровала.

Дели высунула голову из-за занавески:

— Я очень рада, только, пожалуйста, больше не делай этого. Как ты открыл дверь, я ведь ее заперла!

— Очень просто, ножом. — Он показал сверкающий серебряный столовый нож. — Я умею достаточно ловко это делать.

— Да, я вижу, ты большой специалист по подглядыванию, — ответила она и задернула занавеску.

— Вовсе нет. Просто в двери так барабанили, что я проснулся, думал, ты стучишь, а это, оказывается, привезли завтрак.

— Да, я заказывала завтрак, — ответила Дели.

— Он просто великолепен, я тут кое-что уже попробовал.

— Ах, Макс, не мешай, я сейчас выйду.

— Нет-нет, я не тороплю тебя. У нас впереди вечность, куда нам торопиться? — улыбнулся он и закрыл дверь.

«Впереди вечность», — усмехнулась Дели, хорошо, если бы так. Она выключила воду и, обнаженная, стала рассматривать свое отражение в гигантском зеркале от пола до потолка. Да, она была еще вполне ничего, правда, грудь несколько крупна.

Она попыталась засвистеть, хотя почти не умела этого делать. Она засвистела от восторга, охватившего ее, — вторая победа! Вот за этим она тоже ехала в Мельбурн! Да, все-таки мама была права; пожалуй, я действительно счастлива. Она улыбалась, крутясь обнаженной перед зеркалом. Затем быстро вытерлась большим полотенцем и стала надевать тонкое немецкое белье, тоже купленное в Маннуме.

Она была весьма довольна, что не видит этих жутких китайских халатов Максимилиана, в которых наверняка кто-то еще, кроме него самого, ходил.

Дели в белье, обмотавшись полотенцем, чуть приоткрыла дверь и выглянула в комнату. Увидев, что Максимилиан сидит спиной к ней в кресле и разговаривает по телефону, она быстро пробежала в спальню и стала надевать белый костюм.

Волосы она решила не собирать в пучок, а, примерив шляпку с белой вуалью, нашла, что распущенные волосы, пусть и с прядями седины, выглядят несколько романтично, даже пикантно… для ее возраста. Дели тряхнула головой и бросила шляпку на кровать: да, для ее возраста она выглядит очень неплохо в этой кокетливой шляпке с белой вуалью.

Максимилиан принимал душ, что-то напевая. Дели в это время делала бутерброды и, не дожидаясь его, пила уже начавший остывать кофе. Она заказала четыре вида салата, ветчину, сыр и много еще чего прочего: трехъярусный столик на колесах был весь заставлен тарелками, блюдами и всевозможными металлическими коробочками, в которых Дели находила то новый сыр, то непонятную запеканку из овощей, то ореховый соус с зеленью.

Чуть перекусив, Дели подняла трубку и попросила телефонистку узнать на почте, пришла ли ей телеграмма от Бренни. Через несколько минут телефонистка сообщила, что пока никакой телеграммы на почте для Филадельфии Гордон нет.

Дели понимала, что дети будут, мягко говоря, удивлены, а точнее — страшно взволнованы, узнав, что она плывет из Австралии в Европу.

От воспоминаний о детях у нее чуть шевельнулось в груди — видимо, совесть, — но, чтобы тут же избавиться от мыслей о детях, она подошла к окну и стала смотреть на многочисленные автомобили, проносившиеся по улице, прислушиваясь к едва слышным звонкам трамваев.

«Мама была права. Но почему она говорила, что Максимилиан не выдержит?..» — подумала Дели, щурясь от ярких лучей. Она вздохнула и почувствовала, что солнце так и не может поддержать в ней угасающее радостное настроение.

Максимилиан переоделся и сел к столу:

— Ты меня не ждала, и правильно сделала.

— Я ждала, только чуть перехватила, глотнула кофе. Давай, я тебе положу этот салат, — сказала она, накладывая ему на тарелку разных салатов.

— Спасибо-спасибо, я сам…

— Ты знаешь, до сих пор нет телеграммы от Бренни. Я думаю, что дети будут просто в шоке, когда узнают, что их мать сбежала от них не только в Мельбурн, но и вообще из Австралии, — грустно улыбнулась Дели.

— Прошу тебя! Прошу тебя, эти дети для меня хуже зубной боли! Дети — конечно, замечательно, но нельзя же вечно носить на своей шее их цепи! Не будем о них вспоминать…

— Ты мужчина, тебе хорошо, ты можешь сказать: «Не будем о них вспоминать», — укоризненно сказала Дели.

— Хорошо. Будем только о них и думать! Не пойдем сегодня никуда, не пойдем в ресторан, будем сидеть, или ходить из угла в угол, или кусать локти: «Ах, бедные маленькие дети, как они обойдутся без своей загулявшей мамы?!»

— Что значит «загулявшей»? — резко спросила Дели.

— Прости, дорогая…

— Нет, что значит «загулявшей»?!

— Ну извини, я неправильно выразился, — вяло улыбнулся он.

— Ты уверен, что ты неправильно выразился? — серьезно спросила Дели.

— Да, конечно, уверен! Дорогая, ты опять хочешь, чтобы я чувствовал виноватым себя?

— Нет, не хочу. Просто твои неосторожные слова рождают у меня страшные подозрения, что я действительно загулявшая мама, которая поверила богатому помми, — сказала она, с мольбой глядя в его глаза. Максимилиан выдержал ее взгляд, и она почувствовала в его серых холодных глазах какую-то теплоту. Или сожаление?

— Милая, я вижу, ты не успокоишься, пока…

— Да, пока мы официально не станем мужем и женой.

— Какие все-таки это условности! — вздохнул он, собираясь вновь приняться за еду.

— Может быть, и условности. Но нельзя так: год пожил в Австралии, потом вернулся к жене, потом снова поехал куда-нибудь к кому-нибудь; так нельзя, Максимилиан…

— Я согласен — так нельзя! Мы уже договорились. Давай не будем об этом? Такое чудесное утро, а ты хочешь испортить настроение себе и мне. Я не думаю, что это слишком разумное решение.

— Какой холодный расчет, — усмехнулась она. — «Разумное решение»…

— У нас предсвадебное путешествие, навряд ли разумно будет… Нет, о детях мы будем помнить каждый день, я согласен с тобой! Но неразумно сейчас каждый день укорять меня, что я еще не разведен, совсем неразумно…

— Ты прав, мой волчонок, мой лысый волк! — Она подошла к нему и, положив руки ему на грудь, поцеловала в небольшую розовую лысину с редким пушком волос.

— Вот так-то лучше, — сказал он, засунув в рот ветчину и запивая ее бутылочным английским пивом из холодного ведерка со льдом.

— Да, я согласна с тобой — так лучше, мой самовлюбленный помми, — вздохнула она и принялась доедать салат.

Она выпила немного пива, но оно ей совершенно не понравилось, и вкуса она совершенно не понимала — английское, или немецкое, или австралийское пиво — для нее оно было на один вкус.

— Макс, у меня очень важное предложение к тебе.

— Да-да, важные предложения выполняем в первую очередь, — ответил он жуя.

— Давай отправимся в Фицрой-парк, прямо сейчас?

— Я вижу, что ты уже собралась, я ждал, когда ты скажешь, куда тебя тянет. Но почему именно в Фицрой-парк?

— Просто мне хочется подышать свежим воздухом там. Там, помню, было много белок, в пруду плавают лебеди…

— Может быть, ты хочешь покататься на карусели? — спросил он совершенно серьезно.

Дели расхохоталась, чуть не подавившись, она закашлялась и ответила:

— Да, Максимилиан, мы решительно оба с тобой сошли с ума — карусели! Желание покататься на карусели, это уже близко к старческому слабоумию! Нет, мне кажется, я еще не дошла до этого. Значит, идем в Фицрой-парк, да?