Правда, до сих пор мне не приходилось в такой мере обращаться к заимствованию знаний у подчиненных: техника, с которой я раньше имел дело, была во много раз проще и лучше мне знакома. Теперь же пришлось встретиться с исключительно сложной и разветвленной системой взаимосвязанных устройств. И если я знал систему в целом, если мог даже неплохо управлять ею, то в знании отдельных механизмов и узлов мне, понятно, было далеко до старшин-сверхсрочников. Ведь они по десятку лет занимались своим делом, и подведомственная техника была освоена ими до последнего винтика, до последнего контакта...
Проводились у нас занятия с командным составом и в масштабе дивизиона. На них разбирались разного рода тактические вопросы, анализировались особенности боевых действий противника. Чаще всего практиковались мы в подготовке исходных данных и в управлении огнем. Для этого существовали специальные учебные приборы. Ведь очень важно, чтобы человек, управляющий стрельбой, увидев, куда упали снаряды, или получив об этом доклад, ввел необходимые корректуры мгновенно, не задумываясь. И конечно же, достичь автоматизма в этом деле можно было лишь путем многократных тренировок.
Так текла наша жизнь в первую военную зиму. Несмотря на холод и голод эти жестокие спутники блокады, мы учились, несли службу. Время от времени звенела рында, гудели ревуны в землянках, возвещая боевую тревогу, и мы разбегались по своим постам, чтобы послать на головы врага две тонны металла в каждом залпе. Для нас это был бой, и, как всякий бой, он требовал высшего напряжения нравственных и физических сил.
На должности первого заместителя командира батареи я пробыл недолго. В конце января Тудера назначили командиром железнодорожного артиллерийского дивизиона. Вместе с Львом Марковичем ушел и комиссар Томилов. Вновь я стал командиром 311-й.
Передний край
Каждое утро нам приносят газеты. Точнее, газету «Боевой залп». Эта маленькая двухполоска Ижорского сектора, издаваемая в Лебяжьем, очень популярна у нас. Флотскую и центральные газеты мы получаем в небольших количествах, а главное, редко и нерегулярно. Иногда доставляют сразу пачку за всю неделю. Ничего не попишешь — блокада. Радио удается слушать не всегда и не всем, А «Боевой залп» хоть и скупо, но аккуратно информирует нас о событиях на фронтах и на всем белом свете. Потому и отношение к этой газете серьезное.
С интересом узнаем мы из нее и о боевых буднях нашего сектора, об отличившихся бойцах и командирах. Хозяйство наше не маленькое, и без газеты трудно было бы знать, чем живет ораниенбаумский пятачок, какие события происходят на нем. А знать хочется. Ведь для нас на пятачке, в «Лебяжьенской республике», конкретно и зримо сосредоточены все черты родной страны, всего того, что находится за огненными линиями фронтов и полосами оккупированных территорий, всего, что выражается в двух емких словах: Большая земля. И потому события местного масштаба наполнены для нас особой значительностью.
Мы хорошо знали таких сотрудников «Боевого залпа», как писатель Лев Успенский, художник Лев Самойлов. Частыми гостями были у нас корреспонденты газеты В. Милютин, Г. Павлятенко и Д. Лизарский. Эти неутомимые журналисты появлялись то на батареях Красной Горки, то у связистов, то на переднем крае среди разведчиков и пулеметчиков. И результатом каждого такого выхода были корреспонденции и репортажи в «Боевом залпе», которые с помощью газетчиков писали краснофлотцы, сержанты и командиры.
Вот что писалось, например, в одной из боевых корреспонденции о вылазке разведотряда Ижорского сектора под командованием капитана Г. В. Комова.
«Скрытно, в маскировочных белых халатах отряд шел по льду залива. Под покровом ночи лыжники незамеченными вышли в тыл противника и к рассвету прибыли в заданный район, где уточнили боевую задачу. Отряд разделился на три боевые группы.
Одну из групп, которой предстояло разгромить вражеский штаб, вел в бой сержант Пушкарев. Краснофлотец Остроминский из состава этой группы ловким броском снял вражеского часового. Завязалась жаркая схватка. Сержант Пушкарев бросил несколько гранат в окно штаба. Фашисты устремились к двери, но брошенная Моисеевым граната настигла их.
Моряки ворвались в помещение штаба, штыком и прикладом добили оставшихся в живых гитлеровцев. По деревне раздавалось громкое «ура». Фашисты, бросая оружие и снаряжение, в панике бежали из деревни.
Политрук Кошкин с другой группой лыжников внезапно атаковал вторую деревню, а сержант Шиманский
со своим отделением уничтожил три дзота вместе с их расчетами. Особо отличился в бою этой группы краснофлотец Климкин.
В результате внезапного налета лыжников было истреблено более ста фашистских солдат и офицеров, уничтожено 5 дзотов, противотанковая батарея и склад с боеприпасами; захвачены трофеи: 6 пулеметов, 7 автоматов, 16 винтовок, ценные документы и письма врага».
Разведотряд, о котором писала газета, был сформирован в сентябре из числа добровольцев. Первая его вылазка за «языком» окончилась неудачей. Группа моряков была раньше времени обнаружена противником. Завязалась перестрелка. Политрук Ковалев, возглавлявший группу, приказал бойцам отходить, а сам остался прикрывать их огнем. Осколком снаряда он был смертельно ранен.
Но разведчики быстро накопили необходимый боевой опыт. Их действия стали искусными и удачливыми. Только во второй половине сентября они произвели свыше десяти успешных вылазок. Не прекращали они своей боевой работы и все последующие месяцы. Их дерзкие рейды за линию фронта вызывали восхищение и добрую зависть батарейцев.
Да, полная каждодневной опасности жизнь переднего края, возможность схватиться с врагом лицом к лицу обладали большой притягательной силой. Ведь подавляющее большинство артиллеристов не видело не только фашистских солдат живых носителей пришедшего к нам в страну зла, но и тех целей, по которым мы вели огонь. И они не могли представить себе, что бойцы на переднем крае могут завидовать им, хозяевам оружия огромной разрушительной мощи.
Ну, а мне с жизнью на передовой пришлось познакомиться довольно близко. При стрельбе по береговым целям командирам батарей крупного калибра иногда (а среднего калибра — как правило) требовалось управлять огнем с наблюдательного пункта, откуда была видна цель. Иными словами, с переднего края. Это «иногда» у меня случалось довольно часто: при пристрелках реперов и новых огневых рубежей, при стрельбах, проводившихся по важным объектам и потому считавшихся особо ответственными. Наконец, в обязанности командира батареи входило изучение целей, периодическое личное наблюдение за ними. Словом, на передовую мне приходилось выбираться три-четыре раза в месяц и проводить там по нескольку дней.
Обычно «газик» высаживал меня и двух сопровождавших бойцов за полтора-два километра от переднего края, у какой-нибудь лесной тропинки. Дальше шли пешком, через густой лес. Чаща казалась пустынной. Лишь изредка нас останавливали дозоры. Бойцы выглядели худыми, бледными. Некоторым из них, видимо, было трудно передвигаться. Но ни уныния, ни, тем более, обреченности здесь не ощущалось. То тут, то там из глубины фронтового леса до нас доносились разговоры, смех, а то и соленые балтийские шутки морских пехотинцев. Иногда слышалось негромкое, но дружное пение. Мотивы больше звучали бодрые, возвышающие душу.
Но вот мы приближались к опушке, где уже нельзя было двигаться во весь, рост, и обычно без особого труда находили ходы сообщения, ведущие к землянкам и блиндажам корректировочно-наблюдательного поста. Один из них, в районе деревни Каменки, был оборудован на триангуляционной вышке, остальные — на вершинах высоких сосен. Они напоминали гнезда огромных птиц. Но гнезда эти хорошо маскировались, и обнаружить их было делом нелегким. Зато с поста даже простым глазом, без помощи стереотрубы, далеко просматривалась панорама местности, занятой врагом.