В октябре он выезжает из Сагана. Семью он оставляет на месте, но забирает с собой несколько телег книг и документов, которые были предназначены для направления в Лейпциг. Его зять писал впоследствии: "Кеплер покинул Саган неожиданно, его же состояние и настроение было такими, что его вдова, дети и приятели считали, что увидят Второе Пришествие раньше, чем он возвратится".

Цель Кеплера заключалась в том, чтобы поискать себе другую работу, а так же получить часть денег, которые были должны ему император и австрийские власти. В своем самоанализе, написанном тридцатью пятью годами ранее, он писал, что его постоянное беспокойство относительно денег "не было вызвано желанием богатств, но боязнью бедности". И по сути своей, это было правдой. У Кеплера в различных городах размещались денежные вклады, но он даже не имел возможности собрать те проценты, которые полагались ему. Когда он собирался в свое последнее путешествие через половину охваченной войной Европы, он забрал с собой всю имеющуюся в доме наличность, оставив Сусанну и денег без гроша. Но и так ему пришлось занять пятьдесят флоринов у купца из Лейпцига, где он остановился после первой части своего пути.

Похоже, что сейчас действовало одно из его странных предчувствий. Всю свою жизнь Кеплер был подвержен привычке составлять гороскопы на собственный день рождения. Но вот гороскопы на годы, предшествующие и последующие шестидесятилетию, показывают лишь положения планет, без комментариев. Последний гороскоп был исключением: Кеплер отметил, что положения планет были практически теми же, что и при его рождении.

Последнее письмо Кеплера было выслано 31 октября из Лейпцига, адресовано оно было его приятелю Бернеггеру в Страсбург. Кеплер вспомнил предыдущие приглашения Бернеггера и неожиданно решил принять его; но, похоже, в следующую минуту он позабыл о своем решении, потому что в оставшейся части письма он говорит о своих путевых планах, не вспоминая о приглашении:

Я с радостью принимаю ваше гостеприимство. Да хранит вас Господь за то, что вы сожалеете о страданиях моей страны. В нынешней всеобщей небезопасности никто не должен отказываться от какого-либо предложения убежища, как бы далеко оно не располагалось. (…) Всего доброго вам, вашей супруге и детям. Нашим единственным якорем остается Церковь, придерживайтесь ее. Молите Господа за нее и за меня.

Из Лейпцига на несчастной старой лошади он выехал в Нюрнберг, где посетил печатника. Затем – в Регенсбург, где располагался Парламент, главой которого был император, должный Кеплеру двенадцать тысяч флоринов.

В Ренегсбург он прибыл 2 ноября. Через три дня он свалился с горячкой. Свидетель сообщал, что "он не разговаривал, но направлял свой указательный палец то на свою голову, то в небо над собой". Другой свидетель, лютеранский проповедник, Якоб Фишер, писал в письме приятелю (24 января 1631 года):

Во время последней сессии Парламента, наш Кеплер прибыл в этот город на старой кляче (которую он потом продал за два флорина). Он был здесь всего три дня, когда почувствовал горячечное недомогание. Поначалу он думал, будто страдает от sacer ignis или нагноившихся прыщей и не обратил на это внимания. Когда же его горячка ухудшилась, ему пустили кровь без какого-либо результата. Вскоре его разум затуманился не уходящей горячкой. Он не говорил словно человек его положения. Его посетило несколько священников, успокоив его живой водой своего сочувствия (можно понять, что они дали ему последнее помазание – Прим. Автора). В ходе последней агонии, когда он отдал дух Богу, протестантский священник из Регенсбурга, Сигизмунд Кристофер Донаварус, мой родственник, утешал его, как пристоит слуге Божьему. Кончина случилась 15 ноября 1630 года. 19-го числа его похоронили на кладбище святого Питера, за городскими стенами.

В ходе Тридцатилетней войны кладбище было разрушено, и останки Кеплера были разбросаны по земле; зато сохранилась эпитафия, которую он написал сам для себя:

Mensus eram coelos, nunc terrae metior umbras

Mens coelestis erat, corporis umbra iacet.

Я измерил небеса, теперь я измеряю тени

Мысли были связаны размерами неба, но тело связано землей.

И еще в одном из его последних писем имеется параграф, который надолго остается в памяти:

Саган в Селизии (Силезии), в моей собственной типографии, 6 ноября 1629 года:

Когда бушует гроза, и государству грозит кораблекрушение, мы не можем сделать ничего более благородного, чем опустить якорь наших мирных исследований в почву вечности.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ: РАСХОЖДЕНИЕ ПУТЕЙ

1. БРЕМЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

1. Триумф Галилея

Еще раз мы должны будем сменить настроение и характер этого рассказа. Личности, интриги, вопросы судебной процедуры станут главными на сцене, когда мы обратимся к трагическому конфликту между новой космологией и Церковью.

Очень немногие исторические эпизоды представлены в литературе столь объемно, как процесс Галилея. Большая часть из написанного, что неизбежно, обладает пристрастным характером, от грубых искажений, через осторожные инсинуации, вплоть до попыток бесстрастного расхождения с общепринятым мнением путем бессознательных умолчаний. В эпоху, что стала "домом разделенным веры и разума", объективность является абстрактным идеалом; тем более, если рассматриваемый эпизод является одной из исторических причин этого разделения. Так как было бы глупо претендовать на исключение из данного правила, было бы честным заявить о собственной предвзятости, прежде чем просить у читателя довериться моей версии объективности. Среди моих самых ранних и наиболее живых впечатлений из Истории было сжигание еретиков живьем, которое устраивала испанская инквизиция, в связи с чем, трудно было ожидать нежного отношения к данному учреждению. С другой стороны, я установил, что личность Галилея в одинаковой степени была непривлекательной, в основном, на основании его отношения к Кеплеру. Его договоренности с Урбаном VIII и Священной Канцелярией^[301] можно оценивать по-разному, поскольку доказательства в некоторых существенных моментах основываются на слухах и догадках; но вот его отношения с коллегой из Германии сводятся к немногим письмам, мы обладаем однозначной документацией. И в результате, большинство биографов Кеплера проявляют такую же нелюбовь в отношении Галилея, в то время как сторонники Галилео проявляют к Кеплеру нечто вроде виноватой нежности, которая выдает их смущение.

В связи с этим, мне кажется, что когда предвзятость входит в рассказ, то она не всегда основывается на привязанности любой из сторон в данном конфликте, но на возмущении тем, что конфликт вообще имеет место. Один из моментов, которые я продвигаю в этой книге, является единый источник мистического и научного способов познания, равно как и чудовищные последствия их разделения. Я убежден в том, что конфликт между Церковью и Галилеем (или же Коперником) не был столь уж неизбежным; и что он вовсе не заключен в природе губительного столкновения между противоположными философиями существования, которое, раньше или позднее, обязано было случиться; но, скорее, это было в результате столкновения характеров индивидуальностей, к которым прибавились еще и несчастные совпадения. Другими словами, я верю в идею, что суд над Галилеем был чем-то вроде древнегреческой трагедии, пробой сил между "слепой верой" и "просвещенным разумом", что он был наивной ошибкой. Эта вот убежденность – или предвзятость – влияет на последующий рассказ.

Я продолжаю прослеживать нить жизни Галилея в тот момент, когда его имя неожиданно прославилось в ученом мире по причине открытия им спутников Юпитера. Звездный Посланник был напечатан в марте 1610 года; в сентябре того же года он занял новый пост "Главного Математика и Философа" у Медичи во Флоренции, а следующую весну он провел в Риме.