В Новой Астрономии Кеплер настолько близко подошел к концепции всеобщего притяжения, что следовало бы предположить наличие какой-то психологической блокировки, которая заставила автора отвергнуть эту идею. В только что процитированном отрывке, он не только принимает идею как данность, но, с поистине шокирующей проницательностью, постулирует существование "зон с нулевым притяжением" – того кошмара научной фантастики. Чуть позже, но в том же "Сновидении", Кеплер сделает дальнейший шаг в том же направлении, предположив, что на Луне существуют весенние приливы по причине совместного притяжения Солнца и Земли.
После того, как путешествие было закончено, Кеплер описывает условия жизни на Луне. Лунный день, от восхода Солнца до заката, длится, приблизительно, две недели, столько же длится и лунная ночь – поскольку Луне, чтобы повернуться вокруг своей оси требуется около месяца; столько же времени требуется ей и чтобы завершить оборот вокруг Земли. В результате, она всегда повернута своим ликом к Земле, которую лунные создания называют своей Вольвой (от слова revolvere, поворачиваться). Повернутую к Земле поверхность Лун они же называют Субвольвианой; вторую половину, невидимую с Земли – Превольвианой. Общий для обеих частей год состоит из двенадцати дней-и-ночей, результатом чего является чудовищный контраст температур – раскаленные дни и ледяные ночи. Общим для обеих половин Луны является странное движение звездного неба – Солнце и планеты торопливо виляют вперед и назад в результате вращения Луны вокруг Вольвы. Эта вот "лунатическая" астрономия – в узаконенном двойном значении этого слова – была разработана Кеплером с чистым удовольствием; никто до сих пор (насколько мне известно) на такое не осмелился. Но когда дело переходит к условиям на самой Луне, картинка становится мрачной.
Превольвианцам хуже всего. Их долгие ночи не делаются более терпимыми по причине присутствия громадной Вольвы, как в другом полушарии, и превольвианцы, конечно же, никогда Землю не видели. Их ночи "изобилуют льдом и снегом, с безумствующими, пронизывающими ветрами". Вот только идущий за ночью день не сильно-то лучше: в течение четырнадцати наших суток Солнце никогда не покидает небосклона, нагревая воздух до таких температур, что он делается "в пятнадцать раз жарче, чем в Африке".
Субвольвианцам чуточку лучше по причине громадной Вольвы, которая делает их ночи более терпимыми, отражая немного солнечного света и тепла[298]. Видимая площадь Вольвы в пятнадцать раз превышает диск нашей Луны, и она находится в одном месте на небе, "как будто прибита гвоздями", но она, как и наша Луна, то вырастает, но уменьшается от полной до новой Вольвы. При полной Вольве Африка похожа на человеческую голову, отделенную от плеч; Европа – это девушка в длинном платье, склонившаяся, чтобы поцеловать эту голову, в то же самое время длинной рукой она манит прыгающего за ее спиной кота[299].
Горы Лавании намного выше земных; то же самое относится и к населяющим ее растениям и созданиям. "Рост здесь очень быстрый; все живет крайне быстро по причине набора громадной массы тела. (…) И рост, и гниение завершаются за один-единственный день". Все создания более всего похожи на громадных змей. "У превольвианцев нет фиксированных и безопасных жилищ; громадными ордами они пересекают, всего за один день, весь свой мир, следуя за отступающими водами на ногах, которые длиннее, чем у наших верблюдов, либо же на крыльях или на кораблях". Некоторые из них являются искусными ныряльщиками и дышат крайне медленно, так что они способны укрыться от палящего солнца на дне самых глубоких водоемов. "Те же, кто остаются на поверхности, доводятся до кипения полуденным Солнцем и представляют собой пропитание для подходящих орд кочевников. (…) Другие, не способные жить без дыхания, отступают в пещеры, куда вода подается по узким каналам, так что в течение долгого пути вода остывает и ее можно пить; но когда наступает ночь, эти создания выходят наружу за добычей". Кожа этих обитателей Луны губчатая и пористая, но если создание попадает под дневной жар, кожа тут же делается жесткой и обожженной, и к вечеру она спадает. Тем не менее, у них имеется странная любовь к тому, чтобы выйти на лучи Солнца в полдень, но недалеко от своих нор, чтобы быстро и безопасно вернуться в свои пещеры. (…)
В кратком приложении, субвольвианцам дозволено жить в городах, окруженных со всех сторон стенами – это лунные кратеры; но Кеплера интересуют только инженерные проблемы их постройки. Книга заканчивается тем, что Дуракотуса грозовой разряд пробуждает от его сна, а точнее, от его кошмара про доисторические громадные рептилии (сам Кеплер, естественно, не имеет о них понятия). Не удивительно, что Генри Мора "Сновидение" вдохновило на создание поэмы под названием Insomnium Philosophicum (Бессонные Философствования). Но более веселой является кеплеровская парафраза Самуэля Батлера под названием "Слон на Луне":
Он говорит – Обитатели Луны
Которые, когда Солнце сияет сверху в полдень,
Должны жить под землей в подвалах
Глубиной в восемь миль и восемьдесят в окружности
(которые им приходится укреплять от Солнца и неприятеля)
Поскольку их люди более цивилизованы,
Чем те грубые Селяне, которым случилось
Жить на верхних землях,
Зовут их Привольвианцами, и они с ними
В состоянии вечной войны.
Хотя большая часть Сновидения была написана значительно ранее, можно легко понять, почему эта книга была последней, над которой Кеплер работал, и которую он так желал видеть напечатанной. Все драконы, что осаждали всю его жизнь – начиная с ведьмы Фьёлксхильды и ее без вести пропавшего мужа, вплоть до несчастных, подобных рептилиям созданий, находящихся в состоянии постоянного движения, сбрасывающих свою больную шкуру, но, тем не менее, желающие выкупаться под лучами нечеловеческого Солнца – все они тут, спроектированные в космическое окружение, выстроенное с научной точностью и редкой, оригинальной красотой. Вся кеплеровская работа и все его открытия были проявлением катарсиса, так что весьма правильно, что последний труд был дополнительно расцвечен буйной фантазией.
5. Конец
Валленштейна совершенно не заботило то, чем занимается Кеплер. Их договор с самого начала был взаимным недоразумением. В отличие от аристократических дилетантов, которые покровительствовали Тихо де Браге, Галилею, да и самому Кеплеру в прошлом, генерал Валленштейн наукой по-настоящему никогда не интересовался. Просто он испытывал определенное снобистское удовлетворение тем, что известный всей Европе ученый является его придворным математиком, но единственное, что ему было нужно от Кеплера, это астрологические рекомендации по военным или политическим вопросам, которые ему нужно было решать. Ответы Кеплера на столь конкретные вопросы всегда были уклончивыми – по причине его честности, осторожности, а то и смеси того и другого. Валленштейн в основном использовал Кеплера, чтобы получить некие определенные данные из движений планет, которые он затем отсылал своим более благожелательным к нему астрологам – вроде известного Сени[300] – в качестве основы для их гаданий. Кеплер сам редко говорил о личных контактах с Валленштейном. Хотя как-то раз он и назвал его "вторым Геркулесом", но чувства его более честно отразились в одном из последних писем:
Я только что возвратился из Гитчина (резиденции Валленштейна), где мой покровитель заставил меня ожидать три недели – для нас обоих это было существенной тратой времени (в письме от 22 апреля 1630 года).
Через три месяца давление соперников Валленштейна заставило императора принять решение об отставке собственного генералиссимуса. Во всей изобилующей событиями карьере Валленштейна это было только временное отступление, но Кеплер считал – что это уже конец. Снова, но теперь уже в самый последний раз, Кеплер отправляется в путь.