Только Галилео не слушал голоса рассудка, поскольку, соглашаясь на компромисс, он сам открыл бы всему миру, что никаких доказательств у него нет, и его бы высмеяли. Следовательно, компромисс он должен был отбросить. Ему было недостаточно того, что ему дали разрешение, даже подбодрили в провозглашении превосходства коперниканской гипотезы над птолемеевской. Он хотел, чтобы Церковь либо признала, либо отбросила коперниканство абсолютным образом, хотя и рисковал, что случится как раз другое, что ему ясно дали понять Баллармино, Дини и Чиамполи.

Но как ему следовало мотивировать отказ от компромисса? Как должен он отказаться предоставить доказательство, одновременно требуя того, чтобы трактовать проблему как доказанную? Так вот какое решение он нашел: делать вид, будто бы доказательство у него имеется, но не представлять его, мотивируя это тем, будто бы противники слишком глупы, чтобы это доказательство понять. Ответ Баллармино он включил в письме, написанном в мае кардиналу Дини (разрядка моя – А.К.):

Простейшим и наиважнейшим способом показать то, что учение Коперника не противоречит Священному Писанию, было бы доказательство его верности, а так же то, что противоположное положение ни в коем случае нельзя удержать. Поскольку две истины не могут противоречить одна другой, обязательно следует показать, что учение Коперника и Священное Писание полностью согласовываются. Но как мне это сделать, не теряя времени понапрасну, раз перипатетики, которых следует убедить, не желают принять к сведению наиболее базисных и очевидных аргументов?

В этом фрагменте изумляет не столько презрение и напыщенность, как факт, что хотя речь в нем идет о "перипатетиках", по сути своей он нацелен против Баллармино. Ведь именно ему, а не "темным и отсталым типам", принадлежит решение, и как раз именно он потребовал от Галилея представить доказательство.

Чуть ранее, в том же самом письме к Дини, он написал:

Восемь дней назад я написал Вашему Преосвященству ответ на письмо от 2 мая. Мой ответ был очень кратким, поскольку тогда (точно так же, как и сейчас) меня окружали доктора и лекарства; телом и разумом беспокоился я многими вещами, в особенности же тем, что не кончаются против меня сплетни, запускаемые против меня не по моей вине, и благосклонность подобным сплетням дают те, кто наверху, как будто бы именно я и завел всю эту дискуссию. Но, ведь если речь идет обо мне, дискуссия о Священном Писании навсегда могла оставаться в успении; никто из астрономов или ученых, который придерживался соответствующих границ, в подобные вещи никогда не вступал. Я тщательно придерживаюсь доктрины, содержащейся в единственной, допущенной Церковью книге. Тем временем, меня атакуют философы, которые этой доктрины совершенно не знают. И они стоят на том, будто бы она содержит утверждения, несовместимые с верой. Всякий же раз, когда я, в меру собственных возможностей, пытаюсь доказать, что они, возможно, ошибаются, мне закрывают рот приказами не заниматься Священным Писанием. Это равняется утверждению, будто бы разрешенная Церковью книга Коперника содержит ересь. Это разрешается любому провозглашать в проповедях (sic!). Но если бы кто-то пытался доказать, что она противоречит Священному Писанию, ему запрещают касаться данной темы.

Стиль Галилея вновь настолько убедителен, что мы готовы позабыть о фактах: "Церковь разрешала книгу Коперника" только лишь с известными нам оговорками; Каччини, который воевал с нею в своих проповедях, был за это отруган главным проповедником собственного ордена; в конце концов, в соответствии с принятыми правилами игры, претензий, основанных на Писании, нельзя было отбросить, используя то же Священное Писание, но не научные доказательства, которых затребовал Баллармино, а Галилей не мог предоставить.

После приведенного выше фрагмента относительно глупости противников, Галилей писал далее:

Тем не менее, я не терял бы надежды, будто бы могу преодолеть и эту трудность, если бы вместо пера мог воспользоваться собственным голосом, и если бы здоровье позволило, мне бы хотелось получить возможность отправиться в Рим хотя бы для того, чтобы дать выражение своей привязанности к Святой Церкви. Моя торопливость в этом деле возникает из опасения, чтобы под влиянием нежелательной мне и темной толпы не был принят некий фатальный вердикт. Например, скажем, заявление, будто бы вращение Земли Коперник не признал истинным фактом, присущим самой природе вещей, а выдвинул его только лишь в качестве гипотезы для пояснения явлений.

"Нежелательная мне и темная толпа" вновь совершенно очевидным образом включала Баллармино, который всегда считал, будто бы Коперник высказывался в категориях "гипотетических, а не абсолютных".

Единственным, похоже, откровенным чувством, выраженным Галилеем в письме, было желание поехать в Рим, где он "вместо пера мог воспользоваться собственным голосом". В начале декабря он прибыл в Рим. Началась конечная фаза битвы.

6. "Секретное оружие"

На сей раз, триумфального приема в Римском Коллегиуме не было. Отец Гринбергер дал Галилею знать, что для него было бы лучшим привезти с собой научные доказательства поддержки системы Коперника еще до того, как приспосабливать к ней Писание. Посол Тосканы в Риме, Гвиччиардини, ранее предупредил герцога Косму, что Галилею не следует приезжать в Рим, противником приезда был и Беллармино, который предвидел последствия. Только герцог поддался на уговоры Галилея, и по его личному распоряжению автор Диалога о двух важнейших системах мира поселился на Вилле Медичи – в то время там располагалось посольство Тосканы – "где он имел пропитание, секретаря, лакея и маленького мула в своем распоряжении".

Я уже приводил примеры замечательной полемической техники Галилея. Как говорят его современники, он был даже более эффективным, когда пользовался "своим языком вместо пера". Метод его заключался в том, чтобы выставить оппонента на посмешище, в чем он неизменно преуспевал, и не важно, прав он был при этом или нет. Вот как один из свидетелей, римлянин, монсеньор Кверенго, описывает Галилео в деле:

У нас здесь сейчас синьор Галилео, который в собраниях мужчин с любопытствующими умами, часто веселит многих, выспрашивая мнение о Копернике, которого он считает истиной… Он способен спорить даже против пятнадцати или двадцати гостей, которые нападают на него, то в одном доме, то в другом. Но его основы настолько крепки, что он всегда смеется над ними; и хотя новизна его воззрений и мнений оставляет собеседников не убежденными, тем не менее, он убеждает в тщетности большей части аргументов, с помощью которых его оппоненты пытались победить его. В частности, в понедельник, в доме Федерико Гизилери, он достиг удивительного результата; и что мне понравилось более всего, перед тем, как ответить на рассуждения противников, он усиливал их и сам подкреплял их новыми значениями, так что те казались несокрушимыми, так что после того, как он последовательно изничтожал эти рассуждения, он делал так, что противники его выглядели даже еще более смешными (письмо кардиналу Алессандро д'Эсте от 20 января 1616 года).

Это был исключительный метод для того, чтобы добиться минутного триумфа и завести себе врага на всю жизнь. Он никак не укреплял его собственную точку зрения, а всего лишь уничтожал своих оппонентов. Тем не менее, в силу обстоятельств, это была единственная тактика, которую Галилей мог принять: продемонстрировать абсурдность эпициклов Птолемея, умолчав при этом абсурдность эпициклов Коперника. Посол Тосканы докладывал:

…он со всей страстью вовлечен в этот конфликт, как будто дело касается лично его, и он не видит и не чувствует, к чему все это может привести; ведь его можно будет загнать в ловушку при таком поведении, так что в опасности окажется и он сам, и те, которые будут ему помогать. (…) А поскольку ведет он себя излишне резко, для него все уже решено, вот и получается, чтобы вы как-то обвели его и выскользнули из его рук. И ведь эти дела вовсе не шутка, они могут иметь серьезнейшие последствия, а ведь этот человек находится здесь под нашей защитой, и мы несем за него ответственность…